Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 22

— Это чтоб чего было? — спросил Шилов.

— Чтоб было, — сказал Клюев, и крыть было нечем.

К вечеру пришёл посыльный от кухни и принёс котелок с добавкой — отдельной, именной, «пулемётчикам от Степаныча». В котелке была каша с мясом, и мяса в ней было больше, чем каши.

— Переманивает, — определил я. — Клюев, держись. Это он не нас кормит, это он тебя сватает.

— Я обратно не пойду, — сказал Клюев с набитым ртом, но котелок отодвигать не стал.

Наркомовские к празднику выдали, и Пилипчук — со своей стороны, по ведомости, которую никто никогда не увидит, — добавил. Сели в одиннадцать, по времени комбата, потому что часы на весь батальон тоже были лучшие, комбатовские, и полночь в этом секторе фронта наступала тогда, когда он скажет.

Полночь комбат назначить не успел. Без чего-то двенадцать за спиной, у артиллеристов, ударило — раз, другой, потом весь дивизион, слитно, как салют, и по немецкой стороне пошло греметь.

— Вот теперь точно, — сказал Гринюк.

Выпили стоя. Тост говорил я и сказал плохо, два слова, чему уживился больше остальных. Одну кружку налили лишнюю и поставили на подоконник, к затянутому льдом стеклышку, и кто в ней — Коробов, лейтенант, Зыков, Баранчук — не уточняли. Места хватало всем.

Машке вынесли сухарь. Она взяла его с ладони аккуратно, губами, и вздохнула так, что с крыши хлева поехал снег.

А в первом часу, когда уже укладывались, пришёл почтальон — настоящий, с сумкой, по случаю праздника добравшийся до передовой, — и среди прочего выложил на стол треугольник, надписанный крупно, старательно, с нажимом, почерком Вятки:

«Пулемётчику Феде».

Ниже был номер полевой почты, но он был уже не нужен.

Я читал вслух, а расчёт сидел вокруг стола, как у приёмника.

'Здравствуй, Федя, и все, кто там при кожухе. Довезли меня хорошо, только долго. Кость собрали, доктор говорит — срослась бы, я говорю — сроки какие, он говорит — не булькай. Образованный. Лежу в гипсе по самое некуда, гипс как кожух, только не булькает, я проверял. Кормят кашей, каша жидкая, я бы в такой воде патроны мыл, а они её едят. Народ в палате разный, скучный. Я тут одному ходячему объясняю устройство на табуретке, табуретка вместо тела, ножка за ствол. Сестра Тоня говорит — вы бы, больной, лучше спали. А я говорю — я лучше объясню, спать после войны будем. Федя, Клюеву скажи, чтоб ладонь на кожух каждый час, он парень ничего, только пусть не торопится, вода торопливых не любит. Гринюку поклон, Шилову скажи, что должно быть, он поймёт. Про ногу не пишу, чего про неё писать, она теперь казённая. Живём.

Прокудин'.

Дочитал — тихо было. Потом Шилов сказал:

— Должно быть.

И все почему-то выдохнули.

Письмо я убрал в планшет, к чертежу и компасу. Клюев в ту ночь вставал к пулемёту дважды — ладонь на кожух, — хотя по такому морозу хватило бы и раза.

Сорок второй год начался с деревни Гвоздёво, и в Гвоздёве было всё.

Немцы уходили из неё быстро. Это было видно по следам: по дороге на запад валялось то, что бросают на бегу, — каска, пустой ящик, мотоцикл с задранным колесом, — а в самой деревне стояло то, что бросают, когда бежать уже некогда. У церкви без креста — три грузовика с брезентом. В риге — штабеля. В крайней избе — склад помельче, аккуратный, с полками, которые кто-то успел сколотить, а вывезти не успел.

Пехота вошла первой и к нашему приходу уже осваивала трофейный фонд. Из риги выходили люди с одеялами, с коробками, с чем-то блестящим, и у каждого было лицо человека, который нашёл что-то своё.

Я поставил сани у церкви.

— Не трогать. Сначала смотрим, потом трогаем.

— Мы уже, — сказал Шилов.

— Что — уже?

— Посмотрели. — Он показал руки.

Руки были пустые, и это настораживало сильнее, чем если бы в них что-то было.

Гринюк пошёл по риге первым — медленно, вдоль штабелей, глядя не на добро, а под добро: на проволоку, на верёвочки, на всё, что тянется от вещи куда-то. У двери он присел, посмотрел на ящик, стоявший отдельно и слишком ровно, и обошёл его стороной.

— Этот не брать.

— Почему?

— Потому что его поставили. Остальное — бросили.

Ящик потом забрали сапёры, и в нём действительно было не мыло.

Пилипчук появился через час. Я не знаю, как он узнал, — рота шла в трёх километрах сзади, — но он пришёл пешком, с планшетом, с карандашом за ухом, и встал на пороге риги, как хозяин, вернувшийся с ярмарки.

— Это что делается? — тихо спросил он.

— Имущество, товарищ старшина.

— Это не имущество. — Он смотрел, как мимо него боец в третий раз несёт одеяла. — Это разбазаривание. Имущество — это когда записано.

Мы переглянулись, и через полчаса на входе в ригу стоял стол из двери, за столом сидел Калужский с палочкой у колена и с ведомостью, а над Калужским висел лист, на котором моей рукой было написано: «Приёмный пункт трофейного имущества. Сдача — свободно. Выдача — по акту».

Работало это так. Кто нёс из риги — того заворачивали к столу: сдай, запишись, получи обратно то же самое, но уже законное. Сначала не шли. Потом прошёл один, получил своё одеяло назад с записью «выдано во временное пользование» и понёс его по деревне уже не как вор, а как ответственное лицо. К обеду очередь стояла в обе стороны.

— Зачем им это? — Клюев смотрел на очередь с уважением и непониманием.

— Затем, что взятое могут отнять. А выданное — уже нет. За выданное ты сам с кого хочешь спросишь.

Чужой старшина из первого батальона пришёл ругаться — склад-де на его участке, его добро. Пилипчук молча показал ему бумагу. В бумаге было написано, что приёмный пункт развёрнут распоряжением старшины Пилипчука, и подпись стояла — старшина Пилипчук. Чужой старшина прочитал дважды, не нашёл чем крыть и записался в очередь.

Добро в риге было разное, и половину его надо было не делить, а обезвреживать.

Консервы лежали горой, и треть банок была вздутая — мороз, оттепель у печки, опять мороз. Народ на вздутые смотрел с пониманием: помятая, ну и что, не стекло.

Я взял одну, поставил на стол отдельно.

— Вот эту видите? Круглая стала. В круглой — смерть. Тихая, без запаха. Съешь — день здоровый ходишь, на второй ослепнешь, на третий ляжешь. Вздутое — в яму. Все банки — только через Калужского, он глазастый.

— А чего она вздувается? — спросили из очереди.

— Живёт там кто-то, — сказал Шилов со знанием.

— Вот. Лучше не скажешь. Живёт — и пусть живёт один.

Хуже консервов были канистры. Их стояло шесть, ровных, с надписью, которую никто прочитать не мог, и пахло из них спиртом — настоящим, праздничным, новогодним. Возле канистр уже образовался кружок ценителей с кружками.

— Отставить.

— Товарищ ефрейтор, так спирт же.

— Спирт. Только не для людей — для машин. Немец им радиаторы заправляет. Пахнет так же, горит так же, а слепнут и умирают от него так же, как от той банки, только быстрее. — Я постучал по канистре. — Кто выпьет — до трибунала не доживёт, я даже акт составить не успею.

Ценители посмотрели на канистры с обидой, как на предательство.

— А проверить как? — не сдавался один. — Вдруг питьевой?

— Проверить можно. На добровольце. Запишу в ведомость: «выдан для испытания, обратно не ожидается». Есть добровольцы?

Добровольцев не было. Канистры Пилипчук запер в избе и опечатал.

Валенок на складе не оказалось — немцы их сами искали по всей округе. Зато были одеяла, свечи ящиками, топоры, гвозди — Гринюк над гвоздями постоял, как над братской могилой, и набил два кармана, — и шинели. Много шинелей, серых, тонких, на рыбьем меху.

— Это куда? — Пилипчук брезгливо поднял одну.

— Это, товарищ старшина, стратегический запас. Не выбрасывать. Пригодятся.

— Кому? В ней же холодно.

— Вот именно.

Пригодились на третий день.

Немцы встали за лесом, километрах в четырёх, и с утра начали класть по деревне мины. Не густо — батарея у них была одна и берегла боезапас, — но толково: по дымам. Утром деревня топила печи, над крышами вставали столбы, ровные, как по линейке, и по этой линейке из-за леса прилетало.