Мимика - Фитцек Себастьян - Страница 6

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Нет. Что это за папка?

– Она была на вашей кровати.

– На какой кровати?

Прежде чем ответить, Бланкенталь отступил на шаг и внимательно на нее посмотрел.

– Повторяю: в день моего побега вы перенесли операцию в тюремной клинике по поводу ножевого ранения, которое сами себе нанесли и при котором пробили селезенку. – Бланкенталь всплеснул руками. – Поверьте, знай я, кто вы, выбрал бы для побега кого-то другого.

– И КТО Я ТАКАЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?

Хирург снова подошел к кровати и потряс ее левую руку, вероятно желая убедиться, что стяжки все еще на месте.

– Вы были моим прикрытием. Никто лучше меня не знает, как действует униформа. Я был в хирургическом халате, маске и шапочке, когда вывозил вас из палаты интенсивной терапии, куда вас доставили. Удостоверение, которое мне, к сожалению, пришлось добыть, нокаутировав нейрорадиолога перед МРТ, открыло мне все двери. В конце концов мне осталось только загрузить вас в фургон, который должен был отвезти вас обратно в женскую тюрьму в Веддинге после операции.

– Я не верю ни единому вашему слову.

Он пожал плечами.

– Верьте во что хотите. Я говорю правду. И, госпожа Хербст, в отличие от вашей истории, эта весьма правдоподобна.

«Моя история? Что, черт возьми, он имеет в виду?»

– Вывозя вас из больницы, я аргументированно заверил бригаду скорой помощи, что, как лечащий врач, должен ехать с вами, поскольку вы плохо отреагировали на анестезию. Убедить новичков было несложно. В нескольких километрах от больницы я обездвижил сопровождающего дефибриллятором, а его коллегу заставил остановиться, прежде чем усыпить и его.

– Если это правда, почему вы меня не бросили?

«Как ему вообще удалось перевезти меня без сознания из пункта А в пункт Б?

И где вообще был этот пункт Б? В Берлине? Бранденбурге? Бельгии?»

– Вы абсолютно правы. Я действительно хотел сбежать оттуда один, – объяснил он. – Но пока мы ехали, двое в водительской кабине о вас говорили. Вот так, госпожа Хербст, я и узнал, что вы сделали.

– И что же?

Бланкенталь вздохнул и взял смартфон, лежавший, по всей видимости, рядом с телевизором. Он включил его и подошел ближе к кровати.

– Вы все равно считаете меня лжецом. Так что лучше посмотрите сами.

– Допрос Ханны Хербст, следственная тюрьма Моабит, Берлин. Допрос 789Z/19. Сегодня 13 октября 2000 года…

Точную дату, которую мужчина назвал на видеозаписи с ее мобильного телефона, она пропустила, потому что ее мысли блуждали.

«Меня допрашивали? Почему?»

– Допрос проводит старший инспектор Фадиль Матар.

Она не могла разобрать на экране мобильного телефона, который Бланкенталь держал в двадцати сантиметрах от ее глаз, сидит ли офицер позади камеры или сбоку. Полицейский оставался невидимым на заднем плане записи. В триллерах (их она почему-то помнила очень хорошо) видеозаписи допросов часто были зернистые, ненасыщенные, качество изображений как с камер видеонаблюдения на заправках. Возможно, все дело в том, что видео, стилизованные под старину с жутким эффектом стандарта любительской съемки, должны были усиливать напряжение. Эта же запись, напротив, была первоклассной. Только освещение можно было бы сделать чуть профессиональнее. Темные тени лежали на лице ужасно уставшей женщины, которая опиралась локтями на простой пластиковый стол мышино-серого цвета. Стол стоял напротив побеленной кирпичной стены.

«Это я? Я что, так выгляжу?»

Ей хотелось отвести глаза. Вид этой женщины вызывал у нее чувство неловкости, и вовсе не потому, что она была так уж неприятна, – совсем наоборот. Ее лицо было…

Вероятно, при обычных обстоятельствах на нее было бы очень даже приятно смотреть. Не потому, что она красива, а потому, что казалась дружелюбной. Глаза у нее были ярко-голубые, что довольно необычно при темно-каштановых волосах. Они свободно спадали на плечи угольносерого делового блейзера, надетого поверх белой блузки на пуговицах.

Хотя ее прическа выглядела сбившейся и растрепанной, регулярный уход за волосами не вызывал сомнений. Стрижка тоже явно была не из дешевых и выполнена настолько искусно, что слегка высветленные пряди выгодно подчеркивали ее лицо, словно картину в изящной раме. (Почему-то ей в голову пришло слово «балаяж», что привело ее в еще большее отчаяние, потому что она, казалось, могла вспомнить банальные термины для обозначения техники окрашивания волос, но не имена своих детей, если таковые были.)

– Давайте начнем с установления личности. Как вас зовут? – спросил Матар.

Женщина откашлялась, потом сказала:

– Меня зовут Ханна Хербст, мне сорок лет, я живу в Берлине.

Сильнейшее поражение от осознания очевидного факта заставило ее закашляться на гостиничной кровати. До сих пор она не была уверена. Задавалась вопросом, неужели эта хрупкая на вид женщина с длинной, тонкой шеей действительно она, хотя некоторые из жестов казались ей знакомыми. Например, привычка в задумчивости слегка наклонять голову или нервное подергивание безымянного пальца левой руки. Но теперь не осталось никаких сомнений.

«Бланкенталь прав».

Голос показался не совсем знакомым, но она знала, что большинству людей непривычно слышать свой голос в записи, и не осталось никаких сомнений, что этот мягкий, но уверенный голос принадлежал ей.

«И все же…»

Она закрыла глаза.

«Нет! Это не я. Я говорю как та женщина. Также она кажется мне знакомой, но я – это не она», – пыталась убедить себя Ханна. Она повторила эту мысль несколько раз, как мантру, и таким образом ей удалось мысленно дистанцироваться от признающейся на видео женщины. Что позволило ей снова открыть глаза, хотя она невероятно боялась того, в чем собиралась признаться. Однако прежде, чем женщина на видео снова заговорила, ей разъяснили ее права. На вопрос, все ли ей ясно, раздраженно ответила:

– Я достаточно часто работала в полиции.

«Что я имею в виду? Я что, полицейская?»

Она посмотрела мимо телефона на Бланкенталя, который примостился на краю пружинного матраса гостиничной кровати. К счастью, банное полотенце, плотно обернутое вокруг его бедер, оставалось на месте, пока он продолжал держать экран смартфона перед ее лицом. При этом он движением бровей подал ей знак сосредоточиться на видео, на котором ведущий допрос полицейский произнес:

– Госпожа Хербст, эта запись сделана по вашей просьбе.

– Без адвоката.

– Почему вы отказываетесь от адвоката?

– Потому что у меня нет времени на юридические игры.

– Не могли бы вы объяснить это подробнее?

– Я страдаю редкой непереносимостью лекарств.

– Каких именно?

– Анестетические препараты вызывают у меня глобальную кратковременную ретроградную амнезию, которая длится от 24 до 48 часов. Моя процедурная память остается нетронутой.

– Что это означает на понятном языке? – небрежно спросил следователь.

– Ну, потеря памяти из-за анестезии – не редкость, более того, она бывает намеренной. Кому хочется помнить операцию? Проблема лишь в том, что в моем случае анестезия стирает не только воспоминания об операции; потеря памяти распространяется на все события прошлого. Нетронутыми остаются только приобретенные навыки. Проще говоря, после операции я смогу сразу же читать, писать, ездить на велосипеде и водить машину…

«Сейчас я могу делать только одно, – подумала Ханна, слушая, как сама себе объясняет свое травматическое состояние. – Я могу только кричать».

Но даже этого она сделать не смогла, настолько была подавлена собственным признанием.

– Короче говоря: из-за гормонального сбоя я потеряю память после операции. Мои долгосрочные воспоминания со временем восстановятся, однако период времени непосредственно перед анестезией останется безвозвратно утерянным.

– Означает ли это, что, проснувшись после предстоящей операции в тюремной больнице Бух, вы никогда не вспомните, что происходило в последние часы перед арестом?