Мимика - Фитцек Себастьян - Страница 7

– Все верно. Именно поэтому я попросила записать мои показания на видео.

– Чтобы потом вы могли себе объяснить, что сегодня сделали?

Ханна в гостиничном номере не смогла удержаться от желания еще раз взглянуть на то место, где под ночной рубашкой виднелась повязка.

– Вы должны ответить «да» или «нет», – сказал полицейский подозреваемой.

– Да, – услышала свой голос Ханна.

– Хорошо. Теперь, пожалуйста, как можно точнее опишите ход событий.

«Нет, не надо. Пожалуйста, не надо».

– Послушайте, мне очень больно. Те пастилки Smarties, которые мне давали до сих пор, могут облегчить менструальные боли, но сейчас у меня такое ощущение, будто в животе застрял электрошокер. Вы простите, если я ограничусь только самым важным.

– Чем именно?

– Я работаю экспертом по мимическому резонансу. Моя работа, помимо прочего, заключается в анализе едва заметных и обычно непроизвольных выражений человеческого лица, показывающих скрытые эмоции. Например, неконтролируемым поднятием вашей левой брови, вызванным латеральной частью лобной мышцы, контролируемой преимущественно лимбической системой, вы невербально даете мне понять, что настроены скептически.

«Вот почему…»

– Я не единственная, но я, безусловно, лучшая в своей области и часто консультирую полицию в подобных ситуациях. Только тогда я сажусь за ваш стол и смотрю на подозреваемого.

«…Так вот почему у меня такие ощущения, – подумала, глядя на видео, Ханна. – Вот почему я знала, что такое момент замирания».

– В последнее время я все больше и больше занимаюсь делом Рыбака в рамках работы земельного управления уголовной полиции.

– Можете ли вы объяснить подробнее?

– Все его знают. Он охотится только на мальчиков. На данный момент похитил четверых. Двое по неизвестным причинам были освобождены. Двое найдены мертвыми на заброшенных железнодорожных станциях. Оба умерли от отравления угарным газом. Согласно заключению судмедэксперта, они задохнулись во сне газами от угольного гриля. – Она помолчала. – Специальное подразделение «Рыбак», которое я консультирую, носит это название, потому что преступник, подобно рыбаку, поймав свою жертву, либо ее убивает, либо выбрасывает обратно, сохраняя жизнь. Поэтому иногда его называют ловящим и отпускающим убийцей.

– Какое отношение это имеет к преступлению, которое вы совершили сегодня? – спросил Матар.

– Мы вели расследование почти полтора года, ковыряясь в нем словно зубочисткой в мусорной куче. Меня вызывали для расследования в отношении более 40 подозреваемых. Мне было поручено анализировать язык их тела во время допросов, как по видеосвязи, так и очно.

– Без успеха.

– У полиции нет никаких зацепок.

– И это бремя стало для вас непосильным?

– Я не могу этого выносить. Видите ли, сотни тысяч детей ежегодно подвергаются насилию, многих убивают, похищают, сжигают, забивают до смерти. Еще больше насилуют… и тут еще этот игровой уголок.

– Какой игровой уголок?

На мгновение ее взгляд скользнул по невидимому собеседнику на видео.

– Недавно я была в отделении судебной медицины. Хотела пойти на ужин со своей лучшей подругой, Тельдой Замс, она работает ассистентом патологоанатома в отделении судебной медицины.

– И что?

– Тельда попросила меня пройти с ней в кабинет руководителя института, где со мной хотел встретиться профессор Цокос. По пути к нему, мимо прозекторских, коридор сделал поворот. И здесь была оборудована игровая зона. Она напоминала приемную педиатра: маленькие табуретки, доска, ящик с книгами, ковер, по которому вдоль разноцветных улиц можно катать игрушечные машинки. Вам знакомо это, если у вас есть дети.

«Как мне?» – подумала Ханна на гостиничной кровати.

Ханна на видео, похоже, изо всех сил пыталась сохранить самообладание.

«Дрожащий подбородок. Верный признак того, что она вот-вот разрыдается».

– Я помню, как насмешливо спросила Тельду: «Ты серьезно? Ты же не собираешься оставлять здесь своих детей, пока будешь вскрывать тела в прозекторской?»

Видео прерывалось, но звук оставался кристально чистым.

– И тут мне стало не до смеха. Потому что Тельда ответила: «Нет. Этот уголок не для наших детей».

В гостиничном номере Ханна затаила дыхание и попыталась вспомнить, что она сама, по-видимому, сказала во время этого допроса.

– Большинство считает, что судебные патологоанатомы работают только с мертвыми. Но у них много живых пациентов. Люди получают травмы, и необходимо определить, были ли они результатом несчастного случая или преступления. Кроме того, в берлинском отделении судебной медицины есть специальная организация, которая занимается исключительно насильственными преступлениями против детей. Клиника защиты от насилия.

– В Берлине-Моабите.

– Верно, – подтвердила Ханна Хербст. – Их очень много. Очень много детей, каждый день. Очень много случаев, когда неясно, ожог младенца просто несчастный случай или результат намеренно потушенной о его спину сигареты. Скула четырехлетнего ребенка действительно сломана при падении с высоты или от удара кулаком в лицо. Понимаете? Бедных детей так много, что им нужен специальный игровой уголок. Потому что им приходится ждать очереди. Потому что обычно в процедурном кабинете перед ними уже есть малыш с ушибленными пальцами ног, исхудавшим телом или глазом, пораженным кислотой.

Из уголка глаза допрашиваемой скатилась слеза. Даже сейчас Ханне захотелось плакать, хотя она не знала, потрясена ли хлестким описанием своей точной видеокопии или же вся ситуация просто приближала ее к грани нервного срыва.

– Значит, этот игровой уголок что-то в вас пробудил, – отметил Матар.

– После него все изменилось, – подтвердила Ханна. – После того, как увидела этот уголок, я больше не могла жить прежней жизнью. Как говорится, однажды узнав правду, ты уже никогда не сможешь ее отрицать.

– Какую правду вы узнали?

– Все бессмысленно. Мир, в котором мы живем, плох. В нем не стоит жить. Зло всегда побеждает. Представьте, что вы организуете футбольный матч. Одна команда должна соблюдать правила. Другая может выйти на поле с ножами и топорами. Как вы думаете, кто выиграет?

Разумеется, полицейский не ответил на риторический вопрос.

– Неверно думать, что спасенный ребенок что-то меняет. Это не так. Эту войну нам не выиграть. Мы проиграли. С момента нашего рождения мы ведем проигранную битву.

Она сделала паузу, во время которой следователь задал важнейший вопрос:

– Госпожа Хербст, что вы сделали?

– Сегодня вечером?

Ханна на записи снова посмотрела прямо в объектив камеры.

– Ехала домой. После сотого по счету неудачного допроса подозреваемого.

– Вы были в отчаянии?

Ханна вздохнула.

– Напротив. Я составила план, потому что вдруг увидела все яснее, чем когда-либо прежде. Безысходность, которую продолжаю ощущать и сейчас, даже если мне удалось хоть что-то сделать.

– Что именно вы имеете в виду под «хоть что-то сделать»?

– Я принесла избавление от нее.

Ханна чувствовала себя так, будто свернулась на кровати калачиком, хотя даже не пошевелилась.

– Нашей семье.

Она услышала свой голос и снова закрыла глаза. Ей хотелось еще и уши заткнуть.

– Сначала я убила пятнадцатилетнюю Киру.

«Нет, пожалуйста, не надо, нет!»

– Дочь Рихарда от первого брака. Она ничего не почувствовала. Потом я пошла в спальню к мужу. Я перерезала ему горло кухонным ножом, которым заколола Киру. Агония Рихарда была громче, настолько громкой, что я боялась, как бы не проснулся Паульхен.

– Ваш сын?

«Это ложь», – подумала она.

«Я лгу. Мне приходится лгать. Иначе и быть не может…»

– Наш с Рихардом ребенок. Двенадцати лет. Я хотела избавить его от будущего в нашем непригодном для жизни мире. Чтобы он никогда не стал жертвой. И чтобы его детям и внукам никогда не пришлось ждать в детском уголке приема у коронера.

«Зачем я это делаю? – спрашивала себя Ханна. – Зачем я добровольно признаюсь в том, чего не совершала? Или…»