Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 8

Скородумов вспомнил Кронштадтский госпиталь, где при Павле Петровиче не хватало решительно всего, и рассказал, как корпию щипали сами больные, которые могли сидеть.

Новицкий поправил его, сказав, что было это позже, и они заспорили.

Спорили они о пустяке: в каком году это было и кто тогда был главным лекарем. Фамилию его оба помнили по-разному.

Я слушал и понимал, что вижу.

Учебников по морской медицине у них нет, они не написаны. Всё, что эти двое знают про то, чем болеют в тропиках и как лечить обваренного паром, лежит у них в голове и в руках и передаётся вот так, за кружкой, вперемешку со спором о фамилиях.

— А в двенадцатом году, — сказал Скородумов, — у нас на рейде англичане стояли. Союзники. И лекарь ихний к нам ходил, порошки менял на наше хлебное вино.

— Хороший был лекарь?

— Дык руки хорошие, — фельдшер задумался. — А как война кончилась, они нам через год цену на хину подняли вдвое. Союзники.

Новицкий усмехнулся.

— Так и бывает.

Потом помолчали, и штаб-лекарь сказал в кружку, ни к кому не обращаясь:

— У меня в девятом году человек помер от того, что я его на день позже посмотрел. Один день.

И оборвал себя сам:

— Ну, довольно.

Я не стал спрашивать.

— Андрей Ильич, — сказал Скородумов. — А вы бы что при поносе давали, ежели опия нет вовсе?

И я ответил, причём как свой, потому что спрашивали всерьёз.

Тёплое питьё, много и часто, малыми глотками. Соль и патоку в воду, уголь толчёный. Голод на сутки, а после жидкая каша, но не солонина.

Спорили ещё долго, и что-то в этом споре было спокойное и расслабляющее.

Скородумов ушёл первым. Новицкий — за ним, унеся свои ведомости.

Я остался с кружкой в руках и задумался уже о другом.

Оба они сидели тут час. Оба говорили со мной как со своим, и один из них при мне обмолвился про то, о чём, я думаю, не говорил никому.

А я им не сказал про ящик. Мог. Раз пять за этот час мог: и повод был, и слова нашлись бы.

И не сказал, потому что доказательства у меня нет никакого, а чина нет тем более, и всё, что я могу предъявить, — это слова матроса, который лазил в трюм, куда ему лазить не следовало.

Либо я сижу с этими людьми за одним столом и молчу, либо я знаю правду и остаюсь один.

Я убрал кружки.

Лампу я прикрутил, но гасить не стал, потому что в лазарете свет держат из-за больных. И вышел наверх.

Ночь стояла тихая.

Огни Портсмута и Госпорта лежали далеко и низко, а по рейду были рассыпаны якорные огни, и было их столько, что мне почудилось отражённое небо.

С соседнего корабля ударил колокол.

Бил он не в такт с нашими склянками, и это было странно слышать: чужое время идёт рядом со своим и не совпадает.

Часовой стоял у трапа, лицом к воде.

Он обернулся на шаги, узнал меня и кивнул, и я кивнул в ответ.

И вот тут я услышал шаг.

Не сверху и не рядом. Из-под ног.

Глуше и дальше, с тем изменённым тембром, какой бывает у звука, идущего через настил.

Первое, что я сделал, — это стал слушать. Шаг. Пауза. Два шага. Долгая пауза.

Вахтенный ходит ровно, и я его ритм знаю наизусть. А этот шёл с остановками и останавливался не там, где надо остановиться по делу, а по нескольку раз подряд.

Так ходит человек, который прислушивается.

Может, баталёр, подумал я. Может, кто-то из плотницкой артели, у кого дело внизу.

Ночью? Тихо? С остановками?

Я отступил в тень у грот-мачты и стянул сапоги.

Доски были холодные и мокрые от росы, и между пальцами у меня сразу набился песок, которым драили палубу.

Полы сюртука цеплялись, и я придержал их рукой.

Дальше пошёл вдоль борта, где тень плотнее, и по бухтам снастей, потому что этим путём я уже ходил и помнил, где палуба скрипит.

Тут я остановился и сказал себе вслух то, что должен был сказать.

Ежели меня сейчас застанут, объясняться придётся мне. Не ему.

И всё-таки пошёл, потому что иначе я никогда не узнаю.

Крышка грузового люка была сдвинута.

Ровно настолько, чтобы пролез человек, и ни на вершок больше. А по краю щели шла узкая полоса света, срезанная сверху.

Фонарь внизу был прикрыт полой, и прикрыт снизу, чтобы свет не бил в люк. Это я разобрал сразу.

Я опустился на колени у комингса и заглянул боком, не подставляя голову в проём. Дышал ртом, чтобы тише.

Сперва я не увидел человека. Я увидел свет: жёлтое пятно на боку бочонка, косая тень от бимса, светлая полоса на ветоши.

Глаза привыкали медленно, и от этого всё сделалось тягучим. Потом из темноты выступила фигура.

Со спины и сверху человек читается плохо, я это знал. Рост искажён, лица нет вовсе, плечи расплываются.

Я стал разбирать по тому, что умею.

Разворот плеч. Как переносит вес. Не щадит ли ногу.

И не разобрал ничего, потому что данных было мало, а свет шёл снизу.

Он не открывал ящик.

Вот это я понял сразу, и от этого у меня похолодело раньше, чем я сообразил, отчего.

Он вёл рукой по ветоши.

Медленно, от угла к углу, останавливаясь. Будто считал складки.

Я сам поправлял эту ветошь. Той ночью, уходя, я уложил её так, как она лежала: складкой наискось, от левого угла к правому, и краем до бруса — и был очень собой доволен. А у неё был свой порядок. Точный. Не мой.

И я его нарушил.

Он проверял, приходил ли кто-нибудь. И уже знал, что приходили.

Человек внизу медленно выпрямился и поднял фонарь.

Свет пошёл снизу вверх, лёг ему под подбородок и вниз от скул.

И на секунду я увидел лицо целиком.

Я узнал его раньше, чем понял, что узнал, и не смог вдохнуть. Отшатнулся, и подо мной скрипнула доска.

Внизу свет замер.

Снизу заговорили, спокойно и негромко.

— Андрей Ильич, вы бы спустились. Неловко через люк-то разговаривать.

Меня назвали по имени. Это было хуже всего остального, потому что человек, который узнал меня со дна трюма, снизу вверх, при одном фонаре, знал меня не по фамилии в списке.

Бежать было глупо.

Он видел меня, он назвал меня, и вся моя ночная работа кончилась ровно ничем. Убеги я сейчас — и завтра он расскажет это первым, и расскажет так, как ему удобно.

Я нащупал ногой трап и полез вниз.

Босиком по деревянным ступеням было холодно и скользко, и я успел подумать, что сапоги остались наверху, у грот-мачты, и что это, пожалуй, единственная улика против меня, которую я оставил на виду.

Внизу я выпрямился и повернулся к свету.

Фонарь он держал в опущенной руке, и свет шёл по палубе, а не мне в лицо. Вежливо.

Я узнал его сразу.

Шкиперский помощник — Лобанов Пётр Севастьянович, если не путаю.

За два месяца я его видел раз пять, и всякий раз мельком. Он не бывал ни в лазарете, ни в кают-компании и не попадался мне ни при погрузке, ни при смотрах, потому что дела у него шли по своей части и с медициной никогда не пересекались.

Я внимательно рассмотрел его. Лет тридцати пяти, среднего роста, сложен ровно. Лицо гладкое, незапоминающееся. Правильное, спокойное и совершенно невзрачное.

Кожа чистая, дыхание ровное. Это в трюме, в темноте, где мы только что застали друг друга.

Руки я видел плохо, но ту, что держала фонарь, разглядел. Пальцы длинные, ногти в порядке, и на среднем пальце правой руки лежала та самая мозоль, какая бывает у людей, которые много пишут.

Приказный. Не матрос и не мастеровой.

— Пётр Севастьянович, — сказал я.

— Он самый, — Лобанов чуть наклонил голову. — Доброй ночи, Андрей Ильич. Хотя какая уж она добрая — третий час.

Я прикидывал очень быстро.

Всё, что я имел на руках, укладывалось в одну фразу: ночью в трюме стоит человек с фонарём у чужого ящика. Этой фразы хватило бы, будь я мичманом или хотя бы фельдшером с двадцатилетней службой.

А я подлекарь из мещан, которого второй раз за неделю находят в трюме в неурочный час.