Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 7

Постоять у стола, где режет человек, который делает это тридцать лет и делает наживую, потому что наркоза нет. Увидеть своими глазами, как в этом веке отнимают бедро.

— Приду, — сказал я.

— Приходите к половине девятого. Он не любит, когда опаздывают.

Дверь закрылась, и я пошёл вниз по трём ступеням. Свёрток был тяжелее, чем я думал.

С рейда, издалека, донеслись склянки.

И я вспомнил про люк и про то, что лежит у нас в трюме под старой парусиной.

К борту я подошёл, когда уже смеркалось, и подниматься по трапу со свёртком под мышкой оказалось делом неудобным.

Одна рука была занята, а трап при волне ходил, и я лез, прижимая свёрток локтем и хватаясь свободной рукой.

Наверху меня остановили по форме.

— Кто идёт?

— Подлекарь Вершинин, — ответил я.

— Проходите, Андрей Ильич.

Вахтенный унтер сказал это, не заглянув в список, и я поймал себя на мелком, но отчётливом удовольствии.

Меня узнают в лицо. За эти месяцы я из мебели при лазарете сделался человеком, которого не надо сверять по бумаге.

А потом он заметил свёрток и потянулся к бечёвке.

— Что несёте?

Порядок этот правильный, я его одобрял. Возвращающихся с берега положено осматривать, иначе половина команды принесёт водку под рубахой.

— Инструмент штаб-лекаря, — сказал я.

Унтер отдёрнул руку.

— Проходите.

Палуба была пустая. Половина команды была на берегу, и от этого корабль звучал для меня иначе. В море он весь скрипит и работает: снасти тянут, палуба ходит. А тут стояла тишина, в которой слышны были только люди. Двое драили. Кто-то стучал молотком у фок-мачты. Где-то вполголоса пели.

Я прошёл мимо крышки грузового люка.

Крышка лежала на месте, а у люка стоял матрос из плотницкой артели и сматывал конец.

Я запомнил его и пошёл дальше.

Штаб-лекаря Новицкого я застал в лазарете над ведомостями.

Головы он не поднял и дописал строку.

— Докладывайте.

— Взят набор, ваше благородие. Девять фунтов с ремнём и маслом. Казённых — шесть, своих — фунт четыре шиллинга. Фунт шестнадцать за мной до ухода.

— Когда обещали отдать?

— Перед уходом.

— Стало быть, следующего жалованья вы до конца стоянки не увидите: я его выдам разом, чтобы вы дошли до него с деньгами. Разворачивайте.

Я развернул свёрток, и он стал проверять инструменты.

Новицкий проверял их тем же порядком, каким проверял я: пинцет — на смыкание и упругость, ножницы — у кончика, на нитке, иглу — на свет, потом шёлк через ушко, слушая пальцами. Нож — на ноготь.

Всё те же движения, в том же порядке.

Я стоял и смотрел, как чужой человек делает моими руками мою работу, и понимал, что учился правильно.

Ни он, ни я про это не сказали ни слова.

— Шёлк тонковат, — проворчал Новицкий. — Я бы взял толще.

— Такой у него был, ваше благородие. Вдвое дороже.

— Гм.

Он покрутил моток шёлка в пальцах и положил обратно.

— Ладно. За эти деньги хорошо.

Потом нашёл вложенный листок.

Прочёл его весь, до столбика цифр, и поднял бровь.

— Женская рука.

— Дочь его писала, — сказал я. — Она мне и набор собирала.

Сказал я это ровно, и ровность эта далась мне тяжелее, чем я думал.

Новицкий бросил короткий взгляд и ничего не спросил. И вот это оказалось хуже всяких расспросов.

— Хирург велел передать, — сказал я, чтобы уйти с этого места, — что ответит на ваше письмо завтра. И ещё одно.

— Ну?

— Что людей с такими руками он видит раз в пять лет.

Новицкий хмыкнул.

— Стало быть, вы ему понравились. Это дороже инструментов.

И тут же перешёл к делу, не став хвалить дважды.

— Завтра опись нового имущества. После — проверка закупленного по счёту, а потом аптека.

— Что берём?

— Всё, что дадут, — он потёр переносицу. — Хина. Опий. Ртутные. Слабительные. Спирт. Корпия и бинты — сколько поднимем.

— Лимонный сок?

— Лимонный сок здесь дёшев. Да его столько не возьмёшь. Портится за месяцы, возить его надо с ромом, а место в трюме расписано без нас. Я нынче справлялся, — сказал Новицкий мрачно.

Я кивнул.

— Ваше благородие, — сказал я, — Маршалл берёт ногу в девятом часу у себя. Дочь его сказала, что мне позволят постоять.

Новицкий поглядел на меня.

— Идите. Опись подождёт до полудня. Такого вы у нас не увидите ещё год.

Он сдвинул ведомости на край стола, отодвинул лампу и позвал Прохора.

— Прошка. Давай-ка нам чаю.

И всё. Ни объявления, ни «а теперь отдохнём». Одним движением руки служба кончилась и начался отдых.

Чай Прошка принёс от камбузной печи: кипяток в чайнике и три кружки.

В порту огонь держат спокойнее, чем в море, и оттого чай вышел настоящий, горячий, и к нему нашлись сахар вприкуску и купленный на берегу кусок жёлтого сыра, который Новицкий разрезал сам и разделил на несколько равных частей.

Пар шёл к бимсу, тени ходили по переборке, корабль поскрипывал на якорном канате.

Прошка поставил кипяток и не ушёл.

Стоял у переборки и глядел на меня, покуда я не поднял глаза.

— Вашбродь. Я это… по вашему делу.

— После, Прохор, — коротко сказал я.

— Дык коротко же. Никто не лазил. Плотницкая артель ходила: четверо, в первом часу, с водой которая. Больше никто.

— Долго были?

— Дык с полчаса. Стучали.

— Хорошо. Ступай.

Он ушёл довольный.

— Вы за трюмом смотрите? — спросил Новицкий между делом.

— Смотрю, ваше благородие. Дроздов слёг не от холода, и я хочу знать, чем там дышат.

— Правильно смотрите, — сказал он и сменил тему. — Про Атлантику вы думали?

— Думал.

— И что надумали?

— Что нас ждёт полоса безветрия, — сказал я. — Стоять там можно неделями. И вода в бочках зацветёт к тому времени окончательно, и солонина пойдёт.

— Верно, — он с наслаждением отхлебнул из кружки. — А болезни?

— В жару — кровавый понос и гнилая горячка. И тепловой удар у тех, кто работает на солнце без головного убора.

— А в холода?

— Обморожения и ломота. Только это уже за Горном.

Новицкий покивал.

— Скорбут отступит на месяц-два после свежей провизии, — сказал он. — А после вернётся, и вернётся хуже, потому что люди уже устанут.

Он поставил кружку.

— И вот что вам, Андрей Ильич, надобно понять теперь, а не через полгода.

— Что?

— Что лекарь лечит тем, что у него есть, а не тем, что нужно, — заявил Новицкий. — У вас будет двадцать человек с поносом и опия на пятерых. И вся ваша наука сведётся к одному вопросу: кому дать последнее.

Он сказал это ровно, и от этого стало тяжелее, чем от всякого пафоса.

Я молчал. Знал, что этих двадцать человек в моё время подняли бы капельницами с солевым раствором за двое суток и никакого опия для этого не надо. Что стоят эти капельницы копейки. Что для них нужны иглы, трубки и чистая вода с солью и сахаром в верной пропорции.

И что ничего этого тут не будет ни через год, ни через двадцать, ни при моей жизни.

Жалеть себя из-за того, чего нет, — дело бесполезное, а работать мне надо тем, что есть.

— Понимаю, ваше благородие, — сказал я.

В дверях появился Скородумов.

— Дозвольте доложить. Больные спят. Дроздов пил сам, полкружки, повязка чистая, жара нет.

— Хорошо, — сказал Новицкий и, не меняя тона, показал на третью кружку. — Садитесь.

Скородумов остановился. Он стоял в дверях и заметно медлил.

Я не сразу это понял, но потом до меня дошло: Скородумов — фельдшер, а перед ним штаб-лекарь и подлекарь. Ему за один стол с ними по чину не положено, и он это знает лучше нас двоих.

— Владимир Гаврилович, — сказал Новицкий. — Чай стынет.

Фельдшер осторожно сел на самый край.

Дальше пошло то, ради чего, я думаю, штаб-лекарь и затеял этот чай.

Заговорили про службу.