Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 23

— Берегите руки, — сказал он по-русски и отвернулся к Новицкому.

Новицкий за всё это время не сказал ни слова. А когда мы вышли и пошли к гавани, он спросил.

— Что за письмо?

— В Хаслар, ваше благородие. Это морской госпиталь в Госпорте.

— Знаю, что такое Хаслар.

Он помолчал.

— Он вам его написал за ногу?

— За ногу.

— Гм.

Мы прошли квартал.

— Хаслар, — сказал Новицкий. — Я про него читал. Там служил Линд.

— Кто?

— Линд. Он в Хасларе главным доктором сидел, а лимоны его ещё до того были, лет семьдесят назад.

Я про Линда знал. Его опыт с лимонами считается первым правильным опытом в истории медицины. Он доказал, что цитрусовые помогают от цинги. Только я не думал, что про него знает Новицкий.

— Пойдёте? — спросил он.

— Пойду, ваше благородие. Ежели отпустите.

— Отпущу.

И опять замолчал.

А далее выяснилось, зачем и куда взял меня с собой Новицкий. Мы подошли к судну.

Оно стояло у дальней стенки, за купцами, и было русское.

Я это понял по флагу и по тому, как на палубе ругались.

— «Святой Николай», — сказал Новицкий. — Из Архангельска, идёт с лесом в Лондон. Шкипер третью неделю в лёжку.

— Что с ним?

— Вот вы мне и скажете. — Он остановился у трапа. — Я у него вчера был. Слушал ухом, стучал. Одышка, слабость, худеет. Лихорадки нет. В груди справа глухо.

— И что вы решили?

— Ничего не решил, — Новицкий поглядел на меня. — Оттого и взял вас с трубкой.

Эти месяцы он смотрел на меня, копил вопросы и не задавал ни одного. Хмыкал на мою известь и на мои журналы. Третьего дня увидел трубку и сказал «после расскажете».

А нынче привёл меня к больному, которого не разобрал, и сказал это вслух.

Для человека такого склада это, я думаю, стоило дорого.

— Ваше благородие.

— Идёмте, — сказал он. — Он ждёт.

Шкипера звали Ефим Фадеевич, и было ему лет пятьдесят.

Он лежал в своей каюте на корме, полусидя, привалившись к переборке, потому что лежать ровно не мог. Я это увидел с порога.

Человек, который не может лечь плоско, задыхается лёжа.

— Здравствуйте, Ефим Фадеевич. Я подлекарь.

— Здравствуйте, — он говорил коротко, экономя воздух. — Вы уж… поглядите. Ихние говорят… чахотка. Домой не дойду.

— Поглядим.

Я подсел и стал смотреть.

Худой, но не так, как худеют чахоточные. Те тают ровно, а этот похудел недавно и с лица, а живот и руки держались.

Лицо серое, губы синеватые. Одышка при разговоре. На вдохе правая половина груди отстаёт от левой, и это я увидел, когда велел ему снять рубаху.

Кашля почти нет. У чахоточных кашель. Я приложил ладони к спине с обеих сторон и велел сказать «тридцать три». Слева ладонь дрожала под голосом. Справа снизу не дрожала вовсе.

Дальше я стал стучать, как делал уже при Завалишине. Если приложить палец к груди и стукнуть по нему другим, то над здоровым лёгким звук выйдет ясный и полый, как над пустым бочонком. Над жидкостью он глухой и короткий, будто стучишь по бревну. Это я знал с прошлой жизни, и это же коротко объяснил Новицкому.

Слева у него было ясно сверху донизу. Справа сверху ясно, ниже глуше. А от середины лопатки и вниз пошло глухо, как по бревну, и глухота эта шла ровной чертой, которую я вёл пальцем.

Я провёл по этой черте пальцем и запомнил.

Потом взял трубку, приложил раструб справа сверху и послушал. Дыхание есть, хорошее. Ниже. Слабее. Ещё ниже, у самой черты, которую я нашёл стуком. И там дыхания не было. Тишина, будто я приложил трубку к стене.

Я переставил на левую сторону, на том же уровне. Там дыхание было в порядке. Обратно направо. Тишина.

Всё сложилось так ясно, что мне даже стало неловко за англичан, которые сказали «чахотка».

— Ефим Фадеевич, скажите. Как это началось?

— Дык… — он подумал. — Кольнуло. В боку. Недели три. Потом кашлял день, потом перестал. А задыхаться стал после.

— Кололо при вдохе?

— При вдохе.

— А потом прошло?

— Отпустило, а дышать хуже.

Я поднялся и повернулся к Новицкому.

— Ваше благородие, дозвольте доложить.

— Докладывайте.

— Это не чахотка. У него в груди вода. Справа. Между лёгким и рёбрами.

Новицкий нахмурился.

— Откуда?

— Сперва было воспаление плевры, оттого и кололо при вдохе. Потом воспаление дало жидкость, и она натекла в грудь. А как натекла, колоть перестало, потому что плевра уже не трётся. Зато жидкость поджала лёгкое снизу, и оттого одышка. — Я показал на груди больного черту. — Вот до сих пор. Выше воздух, ниже вода. Оттого справа снизу глухо и не слышно дыхания вовсе, а слева всё чисто.

Новицкий смотрел на меня.

— И что это меняет?

— Всё меняет, ваше благородие. Чахотка тут не лечится. Человек с чахоткой сохнет, кашляет кровью и умирает за год или за три, и сделать нельзя ничего. А воду из груди можно выпустить.

Шкипер поднял голову.

— Как выпустить?

— Проколоть между рёбрами и слить. Это делают, Ефим Фадеевич. Не часто, но делают, и делают давно.

Новицкий молчал.

— Я такое видел один раз, — заметил он.

— И как?

— Скверно, — он поморщился. — Прокололи, вода пошла, а следом воздух зашёл в грудь, и человек посинел и помер к вечеру.

Вот это был правильный страх. Грудь у человека устроена так, что лёгкое держится в ней на разности давления. Ежели проколоть стенку и впустить воздух снаружи, лёгкое сожмётся, как проколотый пузырь, и человек станет задыхаться уже от того, что лёгкому нечем расправиться.

В моё время это делали с трубкой и клапаном, и делали за десять минут. Здесь клапана нет. Есть троакар с канюлей, и есть руки.

— Воздух зайдёт, ежели канюля стоит открытая, — сказал я. — А ежели её сразу заткнуть, как пойдёт вода, то не зайдёт.

— Как заткнуть?

— Пальцем, — я показал. — Вводим, вода идёт, палец на конце. Отпускаем, идёт ещё. Опять палец. И так, покуда идёт. А как перестанет, вынимаем и тут же зажимаем кожу.

Новицкий думал.

— Кто вводить станет?

— Кто умеет.

— Вы умеете?

Отвечать было нельзя, потому что правдивый ответ был «делал сотни раз», и объяснять, где и когда, я не мог.

— Знаю, куда и как, — сказал я. — Читал и видел.

Он поглядел на меня долго.

— Нынче не станем, — сказал он наконец.

— Согласен.

— Отчего согласны?

— Оттого что к такому делу надо готовиться. Троакар нужен чистый, кипячёный. Больного надо посадить и наклонить, а не класть. Нужен человек держать и человек подавать. И надобно поглядеть его ещё раз завтра, не пойдёт ли жидкость на убыль сама, потому что бывает и так.

Новицкий кивнул.

— Завтра пятнадцатое, коронация, и мы при капитане с утра. Стало быть, шестнадцатого, — решил он.

— Так точно.

Он повернулся к шкиперу.

— Ефим Фадеевич, слышали? — спросил Новицкий.

— Слыхал, — сказал тот, и голос у него сделался другой. — Стало быть, не чахотка?

— Не чахотка.

Шкипер закрыл глаза и полежал так.

— Ну, слава те господи, — сказал он.

Дальше я велел ему сидеть, а не лежать, и дал распоряжения его юнге, который стоял в дверях и таращился.

Велел держать его полусидя, подушки под спину. Есть понемногу, воды не жалеть, но и не заливаться. И ежели станет хуже, ежели посинеет или начнёт хватать воздух ртом, бежать на «Камчатку» в любой час.

Новицкий слушал и не поправлял. А потом мы вышли на палубу. И я, к собственному удивлению, увидел уже нашего юнгу. Ермакова.

Он стоял на пристани, у самых сходней «Святого Николая», и разговаривал с матросом с этого судна.

Разговаривал он не мимоходом.

Я это понял по тому, как они стояли. Близко, вполоборота к воде, и матрос что-то объяснял руками, а Ермаков слушал, наклонив голову.

Потом матрос кивнул, и Ермаков сунул ему что-то в руку. Свёрнутое. Маленькое. Матрос спрятал за пазуху.

Я замер у борта и начал считать. «Святой Николай» идёт с лесом в Лондон, а из Лондона домой, в Архангельск. С ним уходит почта. Ермаков передал матросу свёрток. Стало быть, письмо или деньги, или то и другое.