Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 24

Кому?

У дворового мальчишки, бежавшего из-под барина, родни нет, а кто есть, тому писать опасно.

Кому — я знал.

Аграфена Ермакова, мещанка ямбургская, за сорок два рубля признавшая чужого мальчишку своим Ильёй. Живая баба с приложенной рукой, двое свидетелей при ней, и всякий из троих может завтра проговориться, продать или просто испугаться. Я это себе представлял и тогда же решил, что живой свидетель хуже покойника.

А нынче выходило, что дело не кончилось той осенью.

Ей платят до сих пор. Иначе незачем ловить попутное судно и совать матросу свёрток за пазуху, когда впереди два года и почты не будет вовсе.

Стало быть, дело на берегу заведено надолго: вдове платят помесячно, и платить будут все два года, покуда его нет. А этот свёрток последний, какой он мог передать своими руками.

И платит не он. Юнге положено казённого жалованья столько, что до Ямбурга и письмо-то не дойдёт.

Платит тот, кому он слово дал. А Илья только относит.

Спрашивать я его не стану. Я уже спрашивал, и он ответил мне «я слово дал», и больше я из него не вытяну ничего.

Он мне не лгал ни разу. Он просто отвечал не на всё, и я это принял.

Ермаков поднял голову и увидел меня. Он смотрел на меня, а я на него, и между нами было саженей десять пристани.

Потом он повернулся и пошёл к нашей шлюпке, не оглянувшись.

Новицкий пришёл в лазарет уже в темноте.

Я сидел над своей тетрадью и записывал шкипера, и записывал подробно, потому что шестнадцатого мне надо будет всё это помнить.

Он вошёл, поглядел на Дроздова, который спал, и сел на сундук.

Посидел.

— Андрей Ильич.

— Слушаю, ваше благородие.

— Вы нынче хорошо разобрали.

За три месяца это была первая похвала, сказанная вслух и прямо.

— Благодарю.

— Не за что, — он поглядел на свои руки. — Я вчера там простоял час и не разобрал. Стучал, слушал, а разобрать не мог.

— У вас не было трубки.

— У меня не было трубки, — согласился он. — И не было того, что у вас в голове.

Он помолчал. Я увидел, что он опять считает. Губы у него шевельнулись, раз, другой, и остановились.

— Вершинин, — сказал Новицкий.

— Да?

— Могу ли я задать вам один серьёзный вопрос? — он чуть помолчал, и тут же добавил: — А после доверить вам дело не менее серьёзное.

— Задавайте, ваше благородие, — сказал я.

Штаб-лекарь Новицкий не сразу заговорил.

Он сидел на сундуке, положив руки на колени, и глядел на них. В лазарете было тихо, только Дроздов посапывал за переборкой.

— Могу ли я положиться на вас в том, что до службы не касается никого, кроме меня?

Я три месяца ждал вопросов про известь и про журналы, про юнгу, которого я не дал раздеть. А он спросил про доверие.

— Можете, — сказал я.

— Вы даже не спросили, о чём речь.

— Ежели бы вы хотели, чтоб я спросил, вы бы начали с другого конца.

Новицкий чуть усмехнулся.

— Верно.

Он помолчал ещё.

— Тогда слушайте. У меня сердце.

Я не пошевелился. Это самое трудное в нашем деле. Когда человек говорит тебе такое, он следит за твоим лицом внимательнее, чем за собственными словами. Дёрнешься, и он замолчит.

— Слушаю, — сказал я ровно.

— Перебои, — Новицкий говорил коротко, отрывисто. — Второй год. Сперва изредка, раз в месяц. Нынче почти всякий день.

— Как оно идёт?

— Идёт ровно, а после будто спотыкается. Раз, другой, и опять ровно, — он поглядел на меня. — А бывает, что заходится и колотит без счёта, и тогда я ни на что не гожусь. Стою и жду.

— Долго?

— Когда минуту. Когда полчаса.

Я сидел и складывал у себя в голове. Для него это была загадка, а для меня почти ясная картина.

Сердцем командует своё собственное устройство, и командует размеренно. А бывает, что устройство это начинает сбоить, и тогда сердце то пропускает удар, то вставляет лишний, а иной раз срывается и колотит беспорядочно.

В моё время это разбирали по бумажной ленте, где рисуется каждый удар. Тут ленты нет, тут есть пальцы на запястье и ухо на груди.

Одна беда, что я и так знал, что это такое. Аритмия. И, судя по рассказу, из тех, которые сами не проходят.

— Ваше благородие, дозвольте.

— Что?

— Руку.

Он подал левую, я нашёл пульс и стал считать. Считал минуты три и не отпускал.

Пульс шёл ровно, ровно, ровно, а после проваливался. Удар, которого нет, и следом другой, приходящий с усилием и сильнее прочих. Раз на двенадцать ударов, иногда на десять. Наполнение хорошее, частота в покое семьдесят с небольшим.

Потом я взял трубку, и в неё это было слышно ещё яснее. Два тона, ровно, ровно, а после пауза длиннее, чем следует. Шумов я не услышал, и это было лучшее из всего, что нашлось.

— Ну? — спросил Новицкий.

Врать ему нельзя, это я усвоил в первый же день. А говорить всё тоже было нельзя.

— Сердце у вас работает с пропусками, — сказал я. — Идёт ровно, а после пропускает удар. Раз на десять или на двенадцать. Клапаны целы, шумов нет.

— Это дурно?

— Само по себе не смертельно. Люди живут с таким годами и умирают от другого.

— А ежели заходится?

Вот тут я помолчал.

— А вот это хуже, — сказал я честно. — Оттого что при этом сердце гонит впустую и до головы доходит меньше крови. От этого и слабость, и в глазах темнеет.

— Бывает, — подтвердил он.

— И оттого можно упасть.

Он выслушал и кивнул, будто я сказал ему то, что он и сам знал. Впрочем, он и знал.

— Теперь вы понимаете, отчего я считаю, — сказал Новицкий.

У меня в голове щёлкнуло, и я понял ещё кое-что.

— Ваше благородие. Третьего дня в шлюпке… Вы…

— Да.

— Вы считали. Я видел, у вас губы шли. И я поглядел на ваши руки, а вы себя не щупали, и мне это показалось странным.

— И что вы решили?

— Ничего не решил. Подумал, что вы считаете что-то своё.

— Своё и считал, — Новицкий положил ладонь на грудь. — Мне запястье щупать незачем, Андрей Ильич. Я его чувствую отсюда. Оно у меня переворачивается, и я слышу, сколько раз. Всякий день считаю. Утром, в полдень и ввечеру. Три месяца.

— И что выходит?

— Что чаще, чем в июне.

Я сидел и думал. За две минуты этот человек сделался мне понятен до самого дна.

Он ничего не записывает и всё держит в голове, и помнит лазарет наизусть. А теперь я знал, зачем ему такая память.

Он второй год ведёт счёт собственным перебоям, не записывая и никому не показывая. Три раза в день. Записать это он не может. Записанное найдут.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте вопрос.

— Спрашивайте.

— Отчего вы пошли в плавание?

Он молчал долго.

— Оттого, что на берегу меня бы списали, — сказал он наконец.

И объяснил, а я слушал и понимал, что вот оно, то самое, чего он не сказал мне в августе. Тогда он отговорился тем, что его не определяли, а он вызвался сам, и что в этом всё дело.

А дело было вот в чём. Штаб-лекарь восьмого класса, при должности и при жалованье, у которого второй год сердце ходит с перебоями. Ежели про это узнают в Медицинской экспедиции, его освидетельствуют и отставят по болезни.

И останется он в Петербурге, пятидесяти лет, при своей памяти и тридцати годах службы, никому не нужный.

— А в дальнем плавании освидетельствовать некому, — сказал я.

— Некому, — Новицкий усмехнулся. — Тут я сам себе комиссия.

— И вы вызвались.

— Сам попросился. Два года в море, и никто мне не скажет, что я негоден, — он развёл руками. — Только вот какая штука, Андрей Ильич. Ежели я тут слягу, медицинская часть останется на фельдшере, а фельдшер у нас, при всём моём к нему уважении, не лекарь. — Он поглядел на меня. — Оттого мне и надобен был человек вроде вас.

— Вы это с самого начала так решили?

— Не с самого, — штаб-лекарь потёр колено. — Про вас мне сказали, что вы мебель, и вас уже чуть не списали. А после я поглядел, как вы работаете, и понял, что мне соврали. А после был живот у Чекрыгина. И вот тогда я решил.