Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 2

Значит, встали, покуда я спал. Спрашивать было не у кого, но и спрашивать было нечего: судно стояло, и стояло ровно, и якорный канат тянуло в клюзе с тем скрипом, которого в море не бывает.

Я натянул сапоги и полез наверх.

Наверху было светло. Пришлось зажмуриться и стоять так, привыкая к свету.

А потом поглядеть.

Первое, что я увидел, был лес. Другого слова я не подобрал. Мачты стояли до самого горизонта и так густо, что за ними не было видно воды. Реи шли одна над другой, снасти перекрещивались, и всё это уходило вправо и влево, покуда хватало глаза.

Я стал считать и бросил на четвёртом десятке.

Ближе всего рядами, носами в одну сторону, стояли большие корабли. Борта чёрные, с жёлтыми полосами, в которых — квадраты орудийных портов, по два и по три ряда. Линейные. За ними — те, что поменьше, с одним рядом портов: фрегаты. Дальше — купцы: от здоровенных, с высокой кормой, до мелких каботажников.

А между всем этим сновала мелочь: шлюпки, ялики, лихтеры с грузом. Шли они во все стороны, расходились в двух саженях у меня на глазах и ни разу не столкнулись.

За ними лежал берег: каменная стенка, склады, крыши, а правее, у входа в гавань, — круглая башня, тёмная от времени.

И над всем этим висел угольный дым, которого я в Кронштадте не видел ни разу. С берега шёл стук нескольких молотков, и через воду доносилась чужая речь.

Сентябрь тысяча восемьсот семнадцатого. Два года, как кончилась война, которая шла двадцать с лишним лет, — и вот передо мной флот, который её выиграл на воде. А в глубине гавани, за стенкой, я разглядел корабли с голыми мачтами и закрытыми портами.

И никто из стоящих рядом со мной не знает того, что знаю я: следующее столетие принадлежит вот этому.

Потом я поглядел на всё это по своей части. Столько судов в одном месте означает столько же болезней. Сюда Приходят из Вест-Индии с жёлтой лихорадкой, из Африки — с малярией, и всё это выгружается на одну каменную стенку.

Врачу тут работы на три жизни.

— Андрей Ильич! Ну как?

Литке подлетел ко мне сбоку, и глаза у него горели.

— Дух захватывает, Фёдор Петрович.

— То-то же! — Он ткнул рукой. — Вон, глядите, за стенкой. Видите краны? Это доки. Тут, Андрей Ильич, весь мир свои суда чинит.

— И мы?

— И мы, — мичман засмеялся. — У нас после шторма фальшборт унесло и шлюпку смяло, а тут это починят за три дня и не почешутся.

Говорил он быстро, глотая слова, и видно было, что про эти доки он читал и мечтал их увидеть.

— А знаете, чем они днища обшивают?

— Чем? — спросил я.

— Медью! Листами, по всей подводной части. От червя и от обрастания.

— И помогает?

— Ещё как, — ответил Литке. — Дерево червь точит за год, а под медью не берёт вовсе. И трава не садится, оттого ход быстрее на узел. Они это лет тридцать с лишним делают, а у нас — редко, потому что дорого.

Про медную обшивку я когда-то читал, и там была ещё одна тонкость, из-за которой у англичан долго ничего не выходило. Медь и железо в солёной воде друг друга не любят. Гвозди под медным листом съедало за пару лет, и обшивка отваливалась вместе с ними, покуда не додумались ставить особые.

Говорить я этого не стал. Мичману Литке нынче хотелось радоваться, и поправки были ни к чему.

Врангель стоял чуть в стороне, у самого борта, и щурился на берег.

И машинально трогал левое плечо.

Не чесал, а именно трогал: кончиками пальцев через мундир, как трогают то, о чём всё время помнят. Я это отметил.

— Барон, — сказал я. — Оставьте, не стоит его трогать.

Материю я с него взял, и на плече у него теперь подсыхала корка. Сорвёт её ногтем через мундир — и я потеряю то, с чего мог бы взять ещё, если у Пленкова не примется.

Он отдёрнул руку.

— Оно само.

— Знаю, что само, ваше благородие. Оттого и говорю.

— Барон у нас теперь ходячая аптека, — объявил Литке. — Ты, Фердинанд, гляди, тебя Андрей Ильич скоро в опись несёт.

— Уже внёс, — позволил я себе улыбку. — Первой строкой.

Врангель засмеялся.

Материю я снял одиннадцатого. Пленков и Степанов привиты в тот же день. Стало быть, восьмой день у них выпадает на девятнадцатое, и до девятнадцатого я не узнаю ровно ничего.

Неделя. Семь дней сидеть и ждать: приняло у них или нет. И ничего с этим не поделать, потому что вмешаться в это дело никак нельзя.

Зато вмешаться можно в другое.

— Ваше благородие, — сказал я. — Про берег.

— Слушаю.

— Вы на берег пойдёте?

— Непременно.

— Тогда вот вам от меня две просьбы, и обе я прошу исполнить в точности.

Врангель посерьёзнел. Он вообще к моим просьбам относился всерьёз, чем меня, признаться, подкупал.

— Первая: что бы ни случилось, левого плеча не касайтесь. Ни рукой, ни рукавом, ни снастью. В толпе идите так, чтобы вас не толкали слева.

— Это как же?

— А так: чтобы левое плечо было к стене, а не к людям. В порту толкаются.

— Понял. Вторая?

— Вторая: ежели зачешется, а зачешется непременно, вы не чешете. Вы приходите ко мне, и я вам дам примочку.

— А ежели ночью?

— Тогда будите.

Мичман поглядел на меня с интересом.

— Вы, Андрей Ильич, за это плечо боитесь больше, чем я за всю свою шкуру.

— Больше, ваше благородие. Вы за свою шкуру отвечаете один, а я — за семнадцать человек и за колонии.

Он перестал улыбаться и кивнул.

Прошку я нашёл у грот-мачты.

Стоял он там странно.

Прижался спиной к самому дереву, и пальцы у него держались за снасть так, что побелели костяшки. Глядел он на берег исподлобья, и мне это не понравилось.

— Ты чего?

Он вздрогнул.

— Дык ничего, вашбродь.

— Прохор.

Он помолчал.

— Вода, — сказал он наконец. — Она нынче гладкая, а всё равно страшно.

Ну вот. Прошка и Семён Дроздов — две мои беды, с которыми я до сих пор так и не справился. Оба до жути боятся воды. Только у Прошки страх настоящий, а у Дроздова — надуманный, из-за дурацких предсказаний.

До шторма Прошка тоже боялся воды, но не так заметно. А в шторм его дважды окатило через борт, и один раз он проехал по палубе до самого фальшборта. И теперь страх взял его с новой силой.

— Мы не на шлюпке, — сказал я. — До берега далеко, и мы на якоре.

— Всё равно.

И вот тут была та минута, в которую можно испортить человека. Засмеяться нельзя, а утешать нельзя тем более, потому что утешение подтверждает, что бояться есть чего.

— Бояться воды не стыдно, — сказал я.

Прошка посмотрел на меня.

— Дык другие ж не боятся.

— Ещё как боятся. Просто они об этом не говорят, а ты сказал, и в этом ты честнее их. Только вот что, Прохор: работать всё равно надо.

— Дык я работаю!

— Ты у мачты стоишь. — Я показал большим пальцем через плечо. — Ступай-ка к коку, возьми ведро и принеси мне воды в лазарет. Тёплой. Мне Дроздова обмывать, а холодной нельзя.

Он отлепился от мачты и пошёл.

Шёл по середине палубы, обходя открытый борт по широкой дуге, и я это отметил и не сказал ничего.

Пусть ходит серединой. Главное, чтобы дело делал.

А стоять у мачты и глядеть на воду ему нельзя, потому что от этого страх только крепнет. Страх лечится делом, и другого средства от него в этом веке не изобрели, да и в моём тоже.

На бухте каната у грот-мачты, на самом солнце, лежал кот.

Я его сперва не приметил, потому что он свернулся и был одного цвета с просмоленной пенькой.

Дымок пережил шторм. Где он был все эти сутки, я думаю, не знал никто. Кошки в такое время уходят в известное им одним место и сидят там, покуда всё не кончится.

Я подошёл, и он приоткрыл один жёлтый глаз. Не встал и не убежал. Оглядел меня, зевнул во всю пасть, потянулся всеми лапами разом и свернулся обратно.

Я сел рядом и положил ладонь ему на спину. Шерсть была горячая от солнца.

И вот тут я в первый раз за день посидел без всякого дела.