Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 3

За минувшие сутки я вытащил человека из трюма, отогревал его четыре часа, ходил к капитану, брал материю с барона, привил двоих и нашёл в трюме то, с чем теперь не знаю, что делать.

А кот пережил всё то же самое и лежал на солнце. Он пережил мышьяк, от которого Прошка прятал его в моём сундуке, пережил шторм и нынче глядел на Англию спокойнее всех на судне, потому что ему было всё равно, Англия там или Кронштадт, покуда есть тёплое место и кормят.

Я сидел и гладил его, и он мурчал, и мне становилось легче.

— Вашбродь, — сказал сзади Прошка.

Он стоял с ведром в одной руке и с чем-то в другой.

— Я ему рыбы принёс. От кока выпросил.

— Клади.

Прошка положил кусок рыбы на бухту, у самого носа кота.

Кот открыл глаза, поглядел на рыбу, потом на Прошку. Поднялся не спеша, потянулся и стал есть.

Не поблагодарил никак. Ни муркнул, ни потёрся.

А Прошка стоял и смотрел на это с обыкновенным человеческим удовольствием.

Часам к десяти корабль подобрался, и я это заметил, оглядев палубу.

Рубахи у людей были чистые. Не у всех, но у многих, и это значило, что они лазили в свои сундучки и доставали то, что берегли. Кто-то подстригся, кто-то подровнял бороду. Палубу выдраили, хотя после шторма её драили уже дважды, а то, что нельзя было починить за час, увязали так, чтобы не бросалось в глаза.

Вахта стояла по местам и стояла ровно. Капитан был на юте.

Корабль вёл себя как человек, который собирается войти в комнату, где сидят незнакомые люди: одергивает мундир, приглаживал волосы, проверял ворот и делал это не для тех, кто внутри, а для себя, чтобы не чувствовать себя хуже них.

Мы пришли к первым морякам мира и знали это.

Я постоял у борта и стал считать свои дела на Портсмут.

Первое: инструмент. В казённом наборе есть пила, ланцеты, крючки и зонды, и всё это годно отнимать ноги и пускать кровь, а того, чем работают тонко, там нет. Английская сталь — лучшая в мире, это я знал и в прошлой жизни.

Второе: хинная кора, которой мне отпустили половину списка, полотно и корпия, которых мы за одну штормовую ночь извели больше, чем за весь август.

Третье, и самое важное: оспенная материя. Потому что моя цепь висит на двух матросских плечах, и я только девятнадцатого узнаю, есть она вообще или нет.

И четвёртое, которое я не стал записывать даже в тетрадь: понять, чей ящик стоит у меня в трюме.

В начале двенадцатого по палубе прошла боцманская дудка.

— Всех наверх!

Строились быстро. Матросы шли по вахтам и становились вдоль бортов лицом к шканцам, а старший офицер Муравьёв глядел на это и один раз коротко махнул рукой — и в третьей шеренге кто-то переступил на полшага. Офицеры собрались на шканцах по старшинству.

Я стал у входа в лазарет, при трапе.

В строю мне места нет, потому что я не строевой чин. На шканцах тем более, потому что шканцы на военном корабле есть место почти святое, и подлекарю из мещан туда ходу нет. Так что стоял я сбоку, у трапа, вместе со Скородумовым.

За два месяца я к этому притерпелся и почти перестал замечать. А нынче, когда сто тридцать человек встали в строй, заметил снова.

Ну и ладно. Отсюда виднее.

Головнин вышел на шканцы и остановился.

Треуголку он снял и держал в левой руке, а правую заложил за спину. Постоял, оглядывая строй, и молчал, по моему счёту, целых полминуты.

И эти полминуты сделали больше, чем всё, что он сказал после. Палуба замолчала вся, до последнего человека, и в тишине стало слышно, что делается вокруг: чужая речь через воду, стук молотков с верфи, чей-то дальний свисток.

Мир шёл своим ходом, а мы стояли.

— Мы пришли в английский порт, — сказал капитан.

Голос у него был негромкий, он вообще почти никогда его не повышал. И слышно было до самого бака, потому что все молчали.

— Стоим, покуда не кончим работ. Что делать станем, скажу по порядку.

Он помолчал.

— На берег будут пускать партиями, по спискам, при офицере. Кто в списке, тот идёт. Кого нет, тот ждёт следующего раза.

Опять пауза.

— Теперь про то, чего я не потерплю. — Строй не шелохнулся. — Пьянство. Драка. Самовольная отлучка. В чужом порту это то же, что на борту, и спрос будет тот же.

Сказал он это ровно и буднично, как читают из ведомости.

А я прикидывал, что стоит за этими словами.

За самовольную отлучку в чужом порту дают линьков, и дают не десяток. Думал я про это не отвлечённо, потому что спины после этого лечить мне. Одну такую спину я уже видел — у пятнадцатилетнего мальчишки, которого пороли по барской прихоти. И знал, что казённая порка от барской отличается только тем, что за ней стоит закон, а рубцы от неё точно такие же.

Порол он редко, и на шлюпе это знали. Оттого и боялись сильнее. Вспомнить хотя бы Пленкова, которому теперь закрыт путь на берег.

— Теперь про англичан, — сказал Головнин.

И вот тут он сделал паузу длиннее прежних.

— Англичане — первые моряки в мире. Это так, и спорить тут не о чем. Кто из вас будет на берегу, тот пусть глядит и учится, потому что учиться есть чему. — По строю прошло движение. — А теперь второе, — сказал капитан. — Мы русские. Держаться будете так, чтобы за вас не было стыдно. Не задираться, не кланяться. Стоять Прямо.

Вот тут я поглядел на строй.

Двести с лишним глаз были устремлены на него, и никто не шевелился.

Капитан сказал две вещи подряд — и обе правдивые: что они первые моряки в мире и у них надо учиться и что мы ничем не хуже, а потому кланяться не станем.

Признать чужое превосходство, не унизившись самому, — работа, которую мало кто умеет делать. Я за пятьдесят лет видел двух таких людей, и оба были хирургами.

— Теперь дела, — продолжал Головнин. — С рассветом начинаем: вода, провизия, осмотр рангоута и такелажа, конопатка, приёмка закупленного. Вахты нести как в море, будто берега тут нет вовсе.

Он оглядел строй.

— Больным идти в лазарет. Лекари своё дело знают.

Я, признаться, не ожидал, что нас помянут, и мне это было приятнее, чем следовало бы.

— И последнее, — сказал капитан. Он надел треуголку. — Мы идём вокруг света. Под этим флагом вышли, под ним и воротимся. Ступайте.

Расходились молча.

Я, признаться, ждал другого. В моём веке после таких слов кричат и хлопают, и всякому неловко не кричать.

А тут разошлись молча. Только не так, как после обыкновенного развода: тише и собраннее. Кто-то оглянулся на берег и постоял секунду, кто-то поправил рубаху, хотя она и так была в порядке. Унтер-офицер вполголоса пересчитывал своих, тыкая пальцем.

Для большинства из них Портсмут был первым иностранным берегом в жизни. Не считая Копенгагена.

— Ловко сказано, — заметил Литке, оказавшийся рядом. — После такого и пить расхочется.

— Вам-то что, Фёдор Петрович. Вы на берег не за тем рвётесь.

— Не за тем! — Он засмеялся. — Мне бы к мастерам попасть. Тут, говорят, у одного лавка с инструментами, и там такое есть, чего в Петербурге и не видали.

Он ушёл, а я остался стоять и смотреть, как расходится палуба.

И вот тут ко мне подошёл штаб-лекарь Новицкий.

Бесшумно, как всегда, и я заметил его только тогда, когда он оказался рядом.

— Вершинин.

— Ваше благородие.

— Списки схода я нынче гляжу с Матвеем Ивановичем, — сказал он ровно, глядя не на меня, а на берег. — Из наших пойдете вы. Владимир Гаврилович останется при больных.

— Слушаюсь.

— На борту людей будет мало, — прибавил штаб-лекарь. — Вахта да те, кому не досталось места в списке. Считай, пусто.

И пошёл к трапу.

А я остался стоять с этой фразой.

Сказал он её между делом, и никакого скрытого смысла в его словах не было.

Только у меня в голове это легло на другое.

Корабль почти пустой: команда на берегу, вахта наверху, а внизу никого. Лучшего времени, чтобы спуститься в трюм и что-нибудь оттуда вынести, не придумаешь.