Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 1

Ящик стоял под старой парусиной. Открывать его я не собирался, и не оттого, что струсил.

Всю прошлую жизнь я имел дело с больными, которые не могли рассказать, что с ними: пьяными, беспамятными, стариками с помутившейся головой. И у меня выработалась привычка, за которую мне и платили: сперва смотреть, ничего не трогая. Потому что стоит взять человека за плечо и потрясти, как половина того, что можно было по нему прочесть, пропадает навсегда.

С ящиком выходило то же самое. Открой я его нынче — и узнаю, что внутри. А тот, кто его поставил, узнает, что я тут был, и это будет последнее, что я про этот ящик узнаю.

Фонарь у меня был судовой, роговой, в железной клетке, и открыть его я не мог бы, даже если бы захотел. Взял я его у баталёра под запись, и старший офицер знал, куда я иду и зачем. Человека вытащили из трюма без памяти, и мне надо было поглядеть, где он лежал и чем там дышит, потому что иначе я не мог сказать, отчего он слёг: от холода, от угара или от чего-то, что стоит там и течёт.

Так что, если бы меня тут застали, я знал бы, что ответить. И ответ этот проверялся в две минуты — у баталёра по книге.

Я присел на корточки и снова стал смотреть.

Дерево я нашёл светлее соседнего. Бочки и короба кругом за два месяца потемнели от сырости и трюмного духа, а этот ящик был почти жёлтый, и на срезах доска гляделась совсем свежей.

Клейма не было.

Всякий казённый груз метят. На бочках — выжженные литеры, на коробах — надписи по трафарету, чтобы человек с фонарём за минуту понял, что перед ним. На этом ящике не было ничего.

Углы обиты медью широкой полосой, с загибом на обе плоскости. Так вяжут, я знал, то, что повезут через сходни, шлюпку и мокрую пристань и что не должно раскрыться, если уронят. Две петли, два запора, в кольцах — маленькие висячие замки, и на корабельные скобы они не походили вовсе.

А вот крепление меня удивило.

Ящик стоял на двух обрубках бруса, подложенных наспех. Один короче другого, и под него подсунут клин. Ни найтова, ни закрепы — только ветошь сверху.

Делали его в дорогу, а вовсе не для корабля. И ставили торопясь, в чужое время, рассчитывая, что в трюме тихо и никто не полезет.

Я складывал дальше, и складывалось скверно.

Первое: казённое так не прячут. Его вносят в реестр и ставят открыто, потому что за него отвечает шкипер и ему надо, чтобы всё лежало на виду и по описи.

Второе: пронести его мог не всякий. Погрузка шла три недели денно и нощно, я сам таскал через этот трап известь и уголь. Только надо было знать, в какой час у люка нет баталёра, в какой день шкипер занят порохом и куда поставить, чтобы не попасть под пересчёт. Такое знает тот, кто распоряжается погрузкой или стоит при ней близко.

А круг таких людей на шлюпе узкий.

Третье: Дроздов видел угол ящика и сказал только мне, а больше не скажет никому, и вовсе не оттого, что я велел. Он сам лазил, где не положено, и, ежели пойдёт с рассказом про чужой груз, первое, о чём его спросят, — это как он там оказался.

Свидетель у меня есть, а толку от него никакого.

Дальше я стал думать, что будет, если доложу, и выходило скверно. Груз найдут, опись сверят, и всякий скажет, что ничего не знает. А спросят прежде всего того, кто донёс, и спросят просто: «А вы, господин подлекарь, как очутились в трюме за бочками в четвёртом часу пополуночи?»

Отвечать мне есть что, но ровно на первый вопрос. Зачем я спускался, объяснить сумею. А вот почему после этого четверть часа простоял за бочонками с солониной, где Дроздов не лежал и лежать не мог, — этого я объяснить никак не сумею.

Правда моя выглядит хуже всякой лжи.

И было ещё одно, о чём я подумал уже под конец.

Мы идём к берегам, где у Компании свои крепости, свои люди и своя торговля. И ежели в этом ящике лежит то, о чём я думаю, вскроется он где-нибудь в Ново-Архангельске через десять месяцев, а вовсе не здесь.

Ром, ружья, меновой товар на пушнину. Всё то, что в колониях стоит вдесятеро против здешней цены.

И вот тогда это будет уже не ящик. Это будет частный груз на военном шлюпе, идущем с государевым поручением ревизовать Компанию.

И потянет за собой всех нас, включая человека, который об этом грузе, может статься, и не знает вовсе.

Я поднялся, разогнув затёкшие колени. Решение оставалось одно.

Молчать. Пока что молчать.

И смотреть, как я смотрел бы за больным, у которого не сложилась картина: кто спускается в трюм и в какие часы, кто останется на борту, когда команда пойдёт на берег, кто первым заговорит про груз и кто при этом разговоре отведёт глаза.

И кто станет присматривать за мной, потому что за мной непременно станут, ежели поймут, что я тут был.

Ветошь я поправил так, как она лежала. Складка шла наискось, от левого угла к правому, и край свисал до бруса. Я это запомнил, отступил спиной, не поворачиваясь, и только у бочонков с солониной прикрыл фонарь ладонью. Прикрывать его было не нужно: свет и так шёл слабый, сквозь рог. А рука сама легла.

Между лопаток у меня было холодно и мокро, и вовсе не от трюмной сырости.

В лазарете горел притушенный фонарь, и пахло уксусом и мокрым холстом.

Дроздов спал.

Я подошёл и постоял с минуту, глядя на него, а после сделал то, что делал уже трижды за эту ночь.

Пульс я держал долго и не поймал ни единого перебоя. Пятьдесят восемь, ровный и полный. Дыхание чистое и глубокое, промежутки одинаковые. Губы порозовели, лоб тёплый и сухой, кисти тёплые до самых пальцев, и стопы тоже. Озноба не было. Я поднял ему веко и поднёс фонарь, отведя и вернув его, — зрачок сузился, и второй так же.

Всё это я проверял и в полдень, и в четвёртом часу. И всё-таки проверил снова, потому что человек, который перестаёт проверять уже проверенное, рано или поздно теряет больного.

А главное было даже не в пульсе. Главное было в том, как он спал.

Утром это было забытьё, из которого его нельзя было вытащить. А нынче он спал обыкновенно, как спит здоровый человек после тяжёлого дня. Повернул голову на звук, когда я задел скамью, поморщился, подтянул одеяло и снова засопел.

Из такого сна человек отзывается.

Теперь выживет. Ежели не будет отёка, выживет. Отёк придёт на вторые или третьи сутки, ежели вообще придёт, и тогда мне снова нечего будет делать, кроме как сидеть рядом.

А покуда пульс ровный, зрачки равные и человек спит по-человечески.

Никакого торжества я не почувствовал. Отпустило то, что держало меня в кулаке всё это время, и навалилась усталость, от которой ноги сделались чужими.

Скородумов дремал на рундуке. Будить я его не стал.

Да и мне самому не помешало бы уже поспать.

Койка приняла меня как чужого.

Сапоги я стянул, а больше ничего снимать не стал, потому что рубаха на мне была сырая, сухой всё равно не было и я знал, что через час меня поднимут.

Лёг на спину, закрыл глаза.

Наверху ходили. Стало быть, шли под парусами, берег был близко, и через несколько часов станем на якорь, и меня непременно поднимут.

И мне показалось, что тут же надо мной закричали:

— Вашбродь! Вашбродь, вставайте! Англия!

Прошка тряс меня за плечо, и голос у него был такой, с каким находят клад.

Я открыл глаза. Шея не поворачивалась, во рту было сухо и вязко. Свет из люка шёл уже дневной. Стало быть, я проспал больше часа.

И, что важнее, я выспался.

Не совсем, конечно, а настолько, что мог соображать и мог стоять.

— Который час?

— Дык восьмой! Вставайте, вашбродь, там такое!

Восьмой. Я лёг в начале четвёртого и, стало быть, спал четыре с лишним часа и проспал самое главное. Проспал, как убирали паруса, как бросали лот, как отдавали якорь и как выкрикивали глубину. Всё это делается с грохотом, над самой моей головой, и я не слышал ничего.