Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 9

— Тебя ни за что. — Хабаров отставил очередную. — Скажешь, приёмщик ГАУ браковал. Так и было.

— Дак спросят же…

— Спросят. — Он завёл пробку в следующее гнездо. Проходная вошла; непроходная остановилась у края. Он оттиснул клеймо, и этот один оттиск среди отставленных прозвучал особенно громко. — На то и расчёт.

Он не повышал голоса и работал ровно, и от этой ровности чиновнику делалось страшнее, чем от крика. Потому что в крике слышен человек, которого можно урезонить, а в этой мерной, бесстрастной браковке — машина, у которой нет ни плана, ни головы под ответ, а есть две стороны одного железного мерила: первая лезет, вторая — нет.

К одиннадцати кучка негодного переросла принятое почти вдвое. Ведомость зияла недобором, и зиял он не оттого, что завод стал хуже работать, а оттого, что к нему снова приложили ту меру, которую завод держал доброе поколение и под тройным нарядом отпустил.

Чиновник тихо снял со стены телефонную трубку — был на приёмке аппарат, медный, на деревянной доске, — и, отвернувшись, что-то быстро и сбивчиво докладывал в неё, прикрывая рот ладонью. Хабаров не прислушивался. Он и без того знал, чем кончится утро, и даже примерно знал когда. Он отставил ещё одну коробку, ровно положил поверх кучи и взял из партии следующую.

Долго ждать не пришлось.

Вечер он встретил не на заводе.

Снимал он угол в Заречье, в оружейной слободе за рекой, у вдовы Аграфены Тихоновны Лошкарёвой — комнатку в полдома, с геранью на окне и образом в углу, чисто прибранную и пахнущую сухими травами и нежилым теплом. Для неё он был просто постоялец, офицер с завода, тихий, непьющий, и того с неё было довольно.

Аграфена встретила его в сенях, вытирая руки о фартук. Была она немолода, полна, с тем неутомимым лицом, какое бывает у женщин, всю жизнь что-то да делавших руками.

— Воротились, батюшка. А я вам молочка оставила, под рогожкой в холодке. Дорожает молочко-то, ваше благородие, — прибавила она без жалобы, разглаживая на коленях фартук. — Летось четыре копейки кринка была, нынче пятак просят. И махорка подымается, и всё помаленьку ползёт. Война. Беженцы вон с-под фронта валом идут, всё подъели — базар и потянулся вверх. А что к зиме станет, и думать боязно.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна.

Он прошёл к себе, снял портупею. Запястье под манжетой ныло — заживающий ожог, памятка отхода, где кипяток из кожуха «максима» прихватил ему руку. Из соседней комнаты доносился ровный голос хозяйки — она молилась вполголоса, как всегда об эту пору, и он уже знал, что среди привычных слов будет одно имя.

— … и раба Твоего Митрофана, воина, сохрани и помилуй.

Сын. Об этом она сказала ему ещё в первый день, коротко и без слёз, тем же ровным голосом, каким говорила про молоко: сын на войне, в пехоте, второй год, последнее письмо о Святой неделе, с тех пор тихо. Жив ли — Бог весть. Полевая почта нынче ходит как Бог пошлёт. Соседке вон похоронную принесли, а сын, может, и жив, просто письма не дойдут.

Хабаров сел к столу. Вынул из ветоши пробку, положил перед собой — серое железо на белом полотне. Обе стороны, доведённые Лукичом по калёному. Из-за стенки шёл голос Аграфены, поминавшей воина Митрофана, от которого не было вестей с самой весны, и где-то на отходе унтер Сошников перебирал сопревший холст на двести пятьдесят гнёзд, и считал до подвоза, доживёт ли расчёт, и тоже не присылал вестей, потому что слать их было некому и нечем. Двое, которых он в глаза не видел вместе, сходились в этой комнате в одно: и тот, и другой ждали с завода вещи, которая не подведёт, когда подведёт всё.

Митрофан с винтовкой, у которой затвор подогнан к ней одной. Сошников с пулемётом, что захлёбывается на поведённом гнезде. Вот для кого он сегодня свалил полнаряда в негодь.

Он тронул пальцем калибр. Холодное железо не грело и не утешало, но в нём была правда, которую теперь можно было не чувствовать нутром, а предъявить, — и правды этой за сегодня набралось столько, что её уже некуда было прятать.

Писать ему по-прежнему было некому. Ни матери, ни невесте — в кармане у сердца по-прежнему пусто. Но впервые с того поля он лёг в чужую постель не с пустыми руками. Кучу отбракованного он оставил на приёмке, наверх про неё уже доложили по телефону, и вызова к полковнику оставалось ждать к утру, много к ночи. И к этому разговору он шёл не безоружным.

За стеной стихло. Аграфена домолилась и гремела теперь ухватом у печи, ставя что-то на утро. Хабаров лёг лицом к этой стене и засыпал спокойно и зло.

Потребовали утром, чуть он явился на пост.

Заводоуправление помещалось в старом корпусе у самых ворот, под тем же орлом. Хабаров прошёл сводчатым коридором мимо тёмных шкафов с делами; пахло сургучом и холодным чаем, и пробка в кармане у бедра была здесь единственной вещью не по уставу. Полковник Вельяминов принял его за широким столом, где всё лежало по линейке. Сам он сидел прямой, в безупречном кителе, и поверх ровных папок лежала одна бумага — давешняя ведомость приёмки, с зияющим недобором.

— Подпоручик.

— Прибыл по вашему приказанию, господин полковник.

Вельяминов не предложил сесть. Помолчал, разглядывая Хабарова блёклыми водянистыми глазами без гнева — с тем терпеливым вниманием, с каким разглядывают сложную поломку, прежде чем решить, чинить или списать.

— Вчера, — сказал он наконец ровно, — третий отдел недодал по наряду сто шестьдесят винтовок. Полтораста с лишним. Сборка стояла, потому что приёмка заворачивала в брак годные коробки. Заворачивали — вы. — Он не спрашивал. Он клал факты на стол, по одному, ровно, как клал перья. — Я слушаю, подпоручик.

— Осмелюсь доложить. — Хабаров выложил на угол стола пробку, на чистое дерево, в стороне от бумаг. — Я браковал не годные, господин полковник. Я браковал негодные — те, чьё гнездо вышло за меру. Этой пробкой. Проходная сторона обязана войти, непроходная — остановиться у края. Не идёт первая — гнездо тесно; входит вторая — широко, деталь не сменна. Из сорока коробок такою оказывалась треть, иной раз больше. Я отставлял их в брак, как и поставлен. Сто шестьдесят винтовок, что недодал вчера завод, — это сто шестьдесят винтовок, которых в поле нельзя починить заменой. Я полагал важным это показать.

— Показать. — Вельяминов повторил слово без выражения, как накануне повторил «складно». Взял пробку двумя пальцами, повертел, положил обратно — не туда, откуда взял, а отодвинул на край, подальше от своих бумаг. — Вы полагали важным остановить выпуск винтовок в год, когда безоружных шлют на позиции подбирать ружьё за убитым, ради того, чтобы мне показать. Мне. Который тридцать лет на этой приёмке и про вашу пригонку знает поболе вашего.

— Я не остановил выпуск, господин полковник. Я отделил годное от негодного.

— Вы остановили выпуск. — Голос не дрогнул, но в нём прибавилось ровного нажима, как прибавляют пар, не повышая ноты. — То, что вы зовёте негодным, фронт зовёт винтовкой и стреляет из неё, и убивает ею врага, и благодарит Бога, что она есть. А вы её — влево, в кучу, потому что у вас в кармане железка, которой нет в наставлении. Вы понимаете, подпоручик, что вы делаете? Вы по собственному почину, на первой неделе службы, ввели на казённом заводе мерило, которого не утверждал никто, и им сорвали наряд. За такое, подпоручик, по головке не гладят. Самоуправство.

Хабаров молчал. Возразить было чем. Завод дал бы те же сто шестьдесят и сверх того, не уходи треть выработки в пригонку. Винтовка, что не чинится в поле, есть полвинтовки. Наставление по приёмке молчало о мере не оттого, что мера не нужна, а оттого, что её под военный наряд тихо отставили — мерить стали глазом. Ответы были железные, и ни один не годился, потому что говорил он не с глупцом и не с вором, а с человеком, который всем этим ответам противопоставлял одно: винтовку нужно дать сегодня, а не через ваши недели. И в этом человек был по-своему прав, и прав был искренне, и оттого был опаснее всякого казнокрада.