Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 8

Он не повысил голоса ни на полслова. Кивнул Лукичу — исправному человеку, не виноватому в чужой блажи, — повернулся и пошёл к дверям — прямой, размеренный, унося с собой и свет, и решённость.

Хабаров стоял над плитой. Под рукой остывали железки: повёрнутая в огне пробка, которой не дали довестись, и десять коробок, которые она уличила и которым велено вернуться в общий ящик неразличёнными. Приказ был ясен, законен и честен — тем и тяжёл. Спорить было нечем: на стороне полковника были приказ, порядок и фронт, которому ждать недосуг, а у Хабарова в горсти — одна непроходная сторона да правда, которую сейчас некуда деть.

Никифор у плиты так и промолчал. А Лукич подобрал одну из коробок, ту, в которую непроходной проваливался по поясок, повертел в жилистых пальцах, поскрёб ногтем кромку — и не положил обратно в ящик, как было велено, а сунул, помедлив, в карман фартука.

— Завтра к восьми вам, вашбродие, — сказал он, не глядя на Хабарова. И, уже у тисков, в сторону, себе под седые усы, но так, что приёмщик расслышал: — А пробка-то… поглядим ишшо, чья возьмёт.

К восьми он стоял у клейма.

Приказ есть приказ, и являться на пост Хабаров умел — в дождь, после бессонной ночи, после двух суток, в которые ему дали потрогать узкое место завода руками и тут же руки эти отвели. Малая приёмка третьего отдела жила своим утренним: рябой чиновник в потёртом вицмундире раскладывал ведомость и расставлял клейма по порядку, как раскладывает инструмент человек, что делает одно и то же дело тридцать лет и любит, чтобы вещи лежали на местах. На стойках ждали сдачи готовые винтовки, приклад к прикладу. От ворот уже катили первую тележку с партией на приёмку.

— С возвращением, ваше благородие, — сказал чиновник без насмешки, скорее с осторожным сочувствием, как говорят выписанному из лазарета. — Оно так-то спокойнее. Глядим по наружности, ставим клеймо, к вечеру по ведомости — и голова цела. — Он пододвинул Хабарову его клеймо, тёплое от чужой ладони. — Полковник нынче не в духе с утра, в заводоуправлении. Вы уж того. По порядку.

Хабаров взял клеймо. В другом кармане, у самого бедра, лежала тяжесть, которой по уставу там быть не полагалось.

Пробку ему вернул Лукич — нынче, четверть часа назад, у самой загородки приёмки. Подошёл, будто мимоходом, заложив большие пальцы за пояс, оглядел стойки с готовым, пожевал ус. Потом, не глядя на приёмщика, сунул ему в руку завёрнутое в ветошь железо.

— Держи, вашбродие. Твоё. — Прищурился, и от глаз привычно разбежались белые лучики. — Я её, матушку, ночью по калёному вывел. Обе стороны. Не за час, не думай: добрый наждак сыскал, всю ночь сидел. — Он сплюнул в опилки. — Цех под нарядом, людей я тебе дать не волен, тут хоть режь. А ночью я сам себе голова. Спытай. Поглядим ишшо, чья возьмёт.

И отошёл, прежде чем Хабаров успел поблагодарить, — будто отдал не услугу, а сдал работу, в которой не желал расписываться.

Теперь это железо лежало у него в кармане и грело сильнее клейма. Обе стороны, доведённые по калёному рукой, которой полвека хватало прищура вместо микрометра. Калибр, против которого ни наружность, ни клеймо, ни казённый обиход не находили слова. Простой, как удар: проходная входит свободно, непроходная останавливается у края. Не идёт первая — тесно, идёт вторая — широко; между ними — впору. Одинаково усталой руке и свежей, ночной смене и дневной.

И законный. Вот что Хабаров вертел в голове со вчерашнего вечера, и вот что грело пуще пробки. Браковать он был поставлен сам. Полковник запретил инструментальную, запретил опыты, велел вернуться на пост — но не мог же он запретить приёмщику браковать негодное, потому что в этом и состояла приёмка. А чем мерить негодное, в предписании не значилось.

Подкатили партию. Чиновник придвинул ведомость, обмакнул перо.

Хабаров взял первую винтовку. Ствол на просвет — чист. Ложа без трещины. Затвор ходит мягко. По наружности — годна, ставь клеймо. Он отвёл затвор, вынул его, отложил коробку отдельно. Достал из кармана пробку, развернул ветошь и завёл проходную сторону в гнездо коробки. Она вошла свободно. Хабаров перевернул пробку — непроходная остановилась у края. Хорошее гнездо, в мере.

Он оттиснул клеймо и взял вторую винтовку.

Затем третью.

На четвёртой проходная вошла, а следом вошла и непроходная — легко, по самый поясок, как входит в широкое. Хабаров отставил коробку влево, в брак, и не оттиснул клейма.

Чиновник перо отложил.

— Ваше благородие. Эта годная. Ствол чистый, ложа целая, затвор ходит. Чего ж вы её?

— Гнездо широко.

— Дак оно… — Чиновник растерянно поглядел на коробку, на пробку, на Хабарова. — Затвор-то в неё сядет. Свой-то сядет.

— Свой сядет. А я принимаю не для своего. — Хабаров взял пятую. — Я принимаю для того, у кого свой треснет.

Дальше пошло молча, и в молчании этом нарастало то, что Хабаров знал заранее и на что шёл с открытыми глазами. Из десятка отставлял три, иной раз четыре. Не наобум — по мерке, одной и той же, бесстрастной. Брал коробку, заводил проходную сторону: не идёт — влево, тесно. Идёт — переворачивал пробку. Непроходная остановилась у края — клеймо; вошла — влево, широко. Куча негодного росла у его локтя быстрее, чем кучка принятого. Холодная половина считала своё, помимо ведомости: за первый час сорок коробок, из них в брак — пятнадцать. Больше трети. Завод, выпускавший по наружности годное, по сходимости валил больше трети в негодь — и до сего утра этого не считал никто, потому что мерить сходимость на приёмке давно отвыкли, а теперь снова стало чем.

Кучка негодного была улика весомее всякого доклада. Каждая коробка в ней по старому счёту была хороша. По новому — с чужим затвором она не ручалась ни за казённый зазор, ни за запирание, и в поле, где собирают из разбитого, была бесполезна.

К десяти за ним пришли со сборки.

Спустился нарядчик — кряжистый мужик в кожаном фартуке, с карандашом за ухом, из тех, на ком держится сдельный учёт и кто за каждую несданную штуку отвечает перед конторой рублём и собственными нервами. Он оглядел кучу отставленного, прикинул на глаз, и лицо у него пошло пятнами.

— Ваше благородие, да что ж это деется. — Говорил он не дерзко, но и не робея, как говорит человек, стоящий при своём праве. — У меня на сборке два десятка рук без дела стоят. Стоят и в потолок глядят. Коробок нет, а какие есть — вы заворачиваете. Люди-то на сдельщине, ваше благородие. Не сдал — не поел. У меня вон Тришка-сборщик третьего дитёнка ждёт, а нынче придёт домой с пустыми руками. За что? Коробка добрая, я по ней винтовку соберу, как Бог велел.

— Соберёшь, — сказал Хабаров. — К ней одной. А к соседней?

— Дак на что мне соседняя? — Нарядчик искренне не понимал, и в этом непонимании была та же беда, что в полковнике, только снизу, от верстака. — Я не соседнюю собираю. Я эту собираю. Под номер. Спокон веку под номер, и винтовка бьёт.

Он стоял, мял в руках замусоленную книжку наряда, и Хабаров видел: и этот не врёт, и этот не ленится. За спиной у него два десятка голодных рук и Тришка с третьим дитём на подходе, и сдельный рубль, который он нынче недодаст в дом не по своей вине. Браковка по мере била первым делом по нему. По Тришке. По тем двадцати, что глядели в потолок, — по тем самым, ради кого, если докопаться до дна, всё и затевалось.

— Иди работай, — сказал Хабаров глуше, чем хотел. — Годное пущу всё, не держу. А людям передай: задержка не на вас. С меня спрос.

Нарядчик ушёл, не успокоенный и не убеждённый, и кучка годного, что он унёс на сборку, вышла вдвое тоньше кучи негодного у локтя приёмщика.

Чиновник клеймил своё, не поднимая глаз, но плечи у него поднимались всё выше, к ушам, как у человека, на которого вот-вот обвалится потолок. На третьем десятке отставленного он не выдержал.

— Ваше благородие, побойтесь. Это ж наряд. — Голос упал до шёпота, будто стены доносили. — За день нам столько-то сдать, по росписи. А вы половину заворачиваете. К обеду по ведомости недобор, к вечеру срыв, а за срыв с кого спросят? С приёмки. С нас с вами. Меня-то за что? Я по наружности, как от веку.