Калибр (СИ) - Северцев Андрей - Страница 7

Срока не было. Доброго инструмента не было. А было — двое суток, чужой угол, скептик за плечом и одна повёрнутая железка в горсти.

Он стиснул пробку в кулаке. Калёное не подалось. Где-то там, на отходе, унтер Сошников и нынче, поди, перебирал свой сопревший холст на двести пятьдесят гнёзд и считал до подвоза, доживёт ли расчёт. Тому, в канаве, дела не было ни до отпуска стали, ни до ушедшего волоса — тому надо было, чтоб затвор сел, когда треснет свой. А затвор не садился. И обещать по-прежнему было нечем.

Но была и другая железка.

— Дай-ка непроходной конец проверю.

Непроходной конец сохранился ближе к размеру. Для приёмки одной стороны было мало: если она не входит, гнездо может быть и годным, и тесным. Но разнобой между коробками она показать могла. Хабаров взял дюжину коробок, отбракованных и годных вперемешку, какие нашлись тут же в ящике на отбраковке, и стал заводить в каждое гнездо непроходную сторону пробки. И вот тут, в этой малости, нелепо и ясно, блеснуло то, ради чего всё.

В одно гнездо непроходной не шёл вовсе. В другое входил по самый поясок. В третье шёл с натягом до половины. Десять коробок, считавшихся одинаковыми, принятыми, готовыми идти под затвор, — и десять разных гнёзд под одной рукой, под одной мерой. Впервые за долгий срок разнобой, который все знали нутром, да в запарке перестали держать в числе, лёг на ладонь видимый: одна вещь, проведённая по всем, показала врозь то, что глаз поодиночке мирил. Между самым узким и самым широким гнездом легло — он промерил после — три, без малого четыре той самой вилки: той малости, внутри которой полагалось бы уместиться всему. Втрое шире нужного гулял завод. И гулял не оттого, что мастера плохи. Оттого, что общую меру упустили, и каждый стал мерить собой.

— Лукич. — Он понизил голос. — Гляди.

И провёл непроходным концом по трём гнёздам подряд: не лезет, лезет до половины, проваливается. Лукич смотрел. Усы его не шевелились. Он ведь это знал — знал лучше Хабарова, руками, тридцать лет; но знать нутром и увидеть, как одна железка молча уличает десять, было не одно и то же. Он взял у Хабарова пробку, сам провёл по тем же гнёздам, медленно, и крякнул — на этот раз без насмешки.

— Ишь, разъехались, — протянул он тихо, будто про живых, нашкодивших. — А ведь все приняты. Все с клеймом.

— Все с клеймом.

С минуту они стояли молча над раскиданными по плите коробками. Пробку всё-таки повело, и эталона у него на руках по-прежнему не было, и до того, чтоб любой затвор садился в любую коробку, было так же далеко, как утром. Первый блин вышел комом, как ему и положено по всем приметам ремесла. Но в комке этом сидела изюмина, которой не было вчера: теперь разнобой можно было не чувствовать, а показать. А что показано числом, то уже наполовину взято.

— Ну так что, Степан Лукич. — Он осторожно собирал со слова всю тяжесть, какую тот мог снести. — Спытаем дальше? Пробку доведём по калёному, чтоб держала. Скобу на затвор сладим. И не на десятке — на сотне коробок поглядим, по всему цеху. Дашь людей на час в смену?

Лукич не ответил сразу. Он положил пробку на плиту, ровно, рядом с коробкой, и долго на них смотрел, и в этом долгом взгляде уже не было давешней уверенной насмешки, а было то трудное, что бывает у честного человека, которого собственные руки начинают убеждать против его же привычки.

— Дать-то людей не моя власть. — Лукич отозвался не сразу, тяжело. — Цех под нарядом. Каждая рука считана. — Он поднял глаза, и в них стоял уже не отказ, а что похуже отказа для дела — оглядка. — Тут, вашбродие, не во мне загвоздка. Тут вон чья.

И смотрел он уже не на Хабарова. Смотрел за его спину, к дверям.

В дверях, в ровном свете, стоял полковник Вельяминов.

Сколько он там стоял и сколько слышал, по лицу понять было нельзя — лицо было покойное, гладкое, с той безупречной осанкой, что не меняется ни в гневе, ни в милости. Он прошёл внутрь неторопливо, и мастеровые подобрались, и старик Никифор отступил к плите, и даже свет в мастерской будто стал казённее.

— Подпоручик. — Вельяминов остановился у плиты, оглядел раскиданные коробки, пробку, микрометр — всё это хозяйство неуставного занятия — спокойным, цепким взглядом. Поправил манжету, хотя манжета и так лежала безупречно. — Второй день вы на заводе. И второй день, докладывают мне, вы не там, где вам должно быть. Приёмщик ваш пост — у клейма, на сдаче. А вас находят то в ствольной, то вот в инструментальной, с поделками. Извольте объяснить.

— Осмелюсь доложить, господин полковник. — Хабаров выпрямился, и наружу пошло короткое, уставное, отмеренное по чину. — Изучаю причину недобора по сборке. Причина — в разнобое деталей. Принятые годными коробки и затворы не сходятся между собой и требуют пригонки, на которой завод теряет до трети выработки. Вот мера. — Он положил два пальца на пробку. — Ею это можно не предполагать, а показывать. И, со временем, унять.

Проговорил он это ровно и не торопясь, держа в узде ту, вторую речь, что рвалась изнутри числами и словами, которых тут понимать было некому. Он знал: сейчас всё решат не доводы. Доводы у него были железные. Решит то, во что этот человек верит.

Вельяминов выслушал не перебивая. Это была его сила и была его манера — дать сказать всё, до конца, с той безупречной корректностью, в которой уже сквозил приговор. Он взял пробку с плиты — двумя пальцами, как берут чужую, не вполне чистую вещь, — повертел, положил обратно. Ровно туда, откуда взял.

— Складно, — сказал он. И повторил, словно пробуя слово на вкус и находя его лёгким: — Складно. Вы, подпоручик, человек, видно, начитанный, и я охотно верю, что у вас тут всё сходится. У молодых всегда всё сходится.

Хабаров держал выправку и молчал. На каждое слово у него был ответ — и ни одного, который сейчас сошёл бы с рук.

И всё же он не смолчал.

— Сходится, вы сказали. — Это был не довод; доводы он придержал. — А у меня не сходится, господин полковник. Коробка с затвором. Оттого и считаю — на сколько.

Вельяминов принял это, как принимают погоду.

— Только извольте взглянуть шире вашей пробки. — Он чуть склонил голову. — Завод состоит на службе двести три года. Он державе третий век винтовку даёт — и давал её, заметьте, и до вас, и без вас, и в кампанию двенадцатого года, и в турецкую. И давал исправно. А вы предлагаете мне снять мастеров с наряда, остановить отлаженное и пустить казённую инструментальную на опыты — для которых, как я слышал краем уха, у вас и нынче ничего покуда не вышло. — Блёклые глаза остановились на повёрнутой пробке. — Не вышло ведь?

— Покуда нет. — Лгать тут было нельзя, и он не лгал.

— Покуда нет, — ровно повторил Вельяминов. Он не злорадствовал. В том и была беда, что он не злорадствовал: он жалел заблудшего и оберегал дело. — Видите ли, подпоручик. Порядок не оттого порядок, что стар. А оттого, что проверен. И в нынешний год, когда фронт требует винтовку сей же час, а не через ваши недели, ставить отлаженное на голову ради недоказанной затеи — не положено. И я этого не дозволю.

Он одёрнул китель, поправил вторую манжету, выравнивая обе под одну линию, — и в этом мелком, ровном движении было больше окончательности, чем в иной угрозе.

— Притом, — прибавил он, уже мягче, почти дружелюбно, и оттого холоднее всего сказанного прежде, — о взаимозаменяемости вашей казне печься нужды нет. О ней есть кому позаботиться помимо нас. Сговариваются за океаном, у американцев, на тамошних фабриках, — те самые, на одну колодку, к коим вы клоните. На полтора миллиона рядятся, сказывают, и ещё столько посулят. Привезут готовые, по нашим же чертежам деланные, без ваших пробок и опытов. Дело державное, решается выше нас с вами. А наш с вами долг — давать своё, как заведено, и не задерживать наряд опытами.

Он сделал паузу, ровную, отмеренную, и сложил на углу плиты две сдвинутые коробки край в край, выравнивая их под одну линию.

— Инструментальную я под ваши пробки не дам. Коробки эти, — он повёл подбородком на раскиданное, — извольте вернуть на отбраковку. А сами завтра к восьми — на пост, к клейму. Это приказ, подпоручик. Надеюсь, повторять не придётся.