Следы на снегу - Филатова Татьяна - Страница 3

«Не похоже», - подумала Маша, но вслух не сказала.

- Если мы с тобой уже встречались, и я тебя тогда не узнала, не значит ли это, что я права, и мы с тобой не родственники?

- Отнюдь, - ухмыльнулся он. – Мне было пять. Я был маленьким, щупленьким, с черными кудряшками. Они мне достались от нашей матери. У тебя были длинные рыжие косы – тебе они передались, насколько я помню, от твоего отца. Ты сама мне это говорила. Да, напомню: отцы у нас разные. Но мать-то одна.

- Моя мама умерла, - прикрыв глаза, устало произнесла Маша.

- Да, твоя мама умерла, - подтвердил незнакомец, - как и моя. Восемнадцать лет назад. Та, что ты называла матерью последние годы, на самом деле матерью тебе не была, и ты это знаешь не хуже меня.

- Господи, что за бред, - раздраженно и в то же время устало проговорила Маша, закрыв лицо руками, и в этот момент она ощутила болезненное натяжение от металлических браслетов.

- Заметила? – снова ухмыльнулся он. – А теперь перейдем к делу, мне скоро нужно уходить… Сбежать не пытайся – бесполезно. Только поранишься. Вырвать цепи тоже невозможно: я лично испробовал. Да и другие до тебя тоже… Анкеры проходят через всю стену и надежно фиксируются с обратной стороны. Руки твои соединены общей цепью: когда натягиваешь одну сторону, другая уменьшается. Впрочем, руками тебе особо делать ничего не придется. С ногами иначе: я зафиксировал только одну ногу, чтобы ты могла беспрепятственно дотягиваться до ведра, которое сейчас стоит под кроватью. Там же рядом лежит и упаковка туалетной бумаги. Средства личной гигиены, которые нужны женщинам, тоже там – под кроватью. Я не знал, когда именно они тебе понадобятся, поэтому приготовил заранее. Стой! – прикрикнул он, когда Маша хотела заглянуть под кровать, - позже ознакомишься, когда я уйду. Рядом с тобой на полу стоит бутылка с водой и еда. Голодать не будешь, но и изысков не обещаю. Мне важно, чтобы твой организм получал питание, не более того. Повторюсь: в тебе сейчас препараты, которые, я думаю, ты ранее никогда не принимала. На больного человека они бы влияли терапевтически и улучшали бы его состояние, с тобой же будет все иначе. Не волнуйся, доза подобрана верно: ты не умрешь. Я не хочу тебя терять. Больше не хочу. Я верю, что однажды ты поймешь меня и примешь. Но учти, что я долготерпелив. Мне некуда спешить. К тому же здесь время на моей стороне: можешь не утруждаться и не кричать, можешь не пытаться привлечь чье-то внимание. В округе никого. Только полевые мыши да пауки. Если нужно будет, ты и зиму здесь проведешь. Сейчас тепло, одеяла нет. Насчет отопления тоже не волнуйся: я все предусмотрел, к тому же до тебя здесь уже зимовали. Недолго, что правда, но все же…

- И что ты с ними сделал? – прикрыв глаза, тихо спросила Маша. В голове снова загудело, к горлу подступала тошнота. Спорить с этим ненормальным смысла, по всей видимости, не было, лучше уже дождаться его ухода и тогда спокойно оценить общую ситуацию и свои шансы на освобождение. Вот только бы не мутило…

- Ты привыкнешь к этому состоянию, - ответил молодой человек, видя, что Маше плохо. – Увы, это необходимая мера. Мне ни к чему твоя способность здраво мыслить, ни к чему наличие у тебя здоровой, физической силы. Прости, но я предельно честен с тобой: я не могу допустить твоего побега. Но я дождусь, когда ты уже сама не захочешь от меня сбегать.

- Или не смогу… - пробурчала себе под нос Маша. Он лишь ухмыльнулся в ответ.

- Я буду навещать тебя почти каждый день, - сказал он. – В те дни, когда я буду вынужден пропускать визит, у тебя будет дополнительная порция воды и провизии. Не переживай.

- Ты убил их, ведь так? – приоткрыв глаза, спросила девушка.

- Они мне не родные, - после недолгой паузы ответил незнакомец. – Самозванки. Ты моя сестра. Больше никто.

Маша с большим усилием выдавила из себя ироничный смешок, замахала головой, из-за чего та закружилась еще больше.

- Я не твоя сестра, - сказала она.

- Машуль, - он снова подошел к ней вплотную, снова коснулся ее щеки, - пойми, - прошептал он ей на ухо, - в твоих интересах, чтобы я так думал.

Поцеловав ее в щеку, незнакомец вышел из дома. Она слышала, как скрипнули ржавые петли входной двери, слышала отдаляющиеся шаги за окном. Застекленное грязными стеклами окно было забито досками снаружи, однако сквозь щелки совсем немного попадал солнечный свет. Чуть дальше было еще одно грязное окно, и оно забито не было: через него света в эту большую комнату попадало намного больше, благодаря чему в помещении и было светло. В помещении… Но в каком? Что это за место? Где оно находится? Маша верила этому ненормальному, верила той части его рассказа, где он говорил о «других», говорил о невозможности сбежать и о том, что в округе нет ни единой живой души, что могла бы прийти на помощь.

Она посмотрела на свои руки и на цепи, что от них тянулись: на каждом запястье был тяжелый железный наручник, от которого шла одна общая длинная цепь, проходившая через широкое кольцо, прикрепленное к стене у самой кровати. Длина этой цепи, а также той, какая крепилась к левой лодыжке, позволяли, как и говорил тот псих, пересесть с кровати на ведро, которое Маша уже достала из-под кровати. Но не более. Возможности отойти даже на полметра у девушки не было.

Далее она изучила кровать, к ножкам которой были приварены металлические толстые пластины, прикрепленные к деревянному полу анкерами. Можно попробовать раскачать… Хотя, подумала Маша, он наверняка и это предусмотрел. На старой кровати со ржавыми спинками и ржавой сеткой лежал вполне современный матрас, однако новым он определенно не был. «Другие», по всей вероятности, лежали на нем и до Маши. «Другие Маши», мысленно поправила она сама себя, понимая всю абсурдность и в то же время всю жестокую реальность ситуации, в какой оказалась.

Комната… Маша была права в своих догадках: она находилась в старом заброшенном доме, вероятно, служившем некогда чьей-то дачей или же жилищем деревенских стариков, чьей деревни, как и их самих, давно уже нет в этом мире.

А дом есть, и он чудом сохранился. Время его, разумеется, не пощадило: облезлые полы, оборванные, давно выцветшие обои, какие никто не клеит уже лет пятьдесят, провисший от сырости потолок, из которого так же, как и кое-где из стен, торчали доски, и на котором расползалось огромное грязное, сырое пятно. Подоконников у окон не было, а сами окошки были очень маленькими. Дверь была относительно новой: нет, она не выглядела современной, но и совсем на ветхую не походила. Тем более замок: Маша видела замочную скважину, и та была однозначно установлена недавно.

Под кроватью Мария нашла все, о чем тот ненормальный ей говорил, а справа от кровати на полу стояла пластиковая литровая бутылка с водой и металлический контейнер, открыв который, Маша обнаружила в нем два бутерброда: белый хлеб, вареная колбаса и сыр. Почему еда хранилась именно в металлическом контейнере, девушка поняла уже спустя несколько минут, когда увидела в комнате первую мышь.

Место было заброшенным. Здесь явно давно никто не жил в том понимании жизни, какое приходит на ум обычным людям. А вот сколько девушек здесь были запертыми, встретив, вероятно, в этих стенах смерть… Маша даже не хотела об этом думать.

Она привыкла мыслить аналитически. Холодный ум – то, что помогало ей в работе, и то, что мешало завести отношения. Первое, что она стала анализировать, это свои последние часы на свободе: после работы она поехала в дом матери, которой не стало немногим меньше года назад. Маша дважды в неделю заезжала туда, чтобы полить цветы, планируя в скором будущем продать дом вместе с ними – в собственном доме у Маши не было ни одного комнатного растения, как не было их и в ее комнате в доме матери, когда она здесь жила. Каждый раз, как бы она ни спешила, она садилась в кресло, где всегда сидела ее мама, с грустью проводила рукой по протертому подлокотнику и даже позволяла себе скупую слезу. Рыдать Мария себе практически никогда не разрешала, ссылаясь на безупречный, хотя и совсем неброский макияж. На самом же деле девушка с детства привыкла прятать свои настоящие эмоции, порой даже замещая их искусственными, лишь бы не выдать окружающему миру истинную глубину своих чувств – как теплых, так и совершенно ледяных.