Следы на снегу - Филатова Татьяна - Страница 2

А потом пришел звук: резкий, острый, словно кто-то вбивает сразу в оба виска длинные, ржавые, но все же острые гвозди. Почему ржавые? Потому что сквозь туман зрение уловило что-то металлическое, покрытое ржавчиной, и сознание тут же применило этот факт совершенно в неуместной, немыслимой фантазии.

За звуком пришла боль: тупая, острая, точечная, всеобъемлющая. Ее было невозможно описать: не болело ничего, и в то же время болело все одновременно. Чугунные руки, казалось, не поднять уже никогда, но почему же в таком случае внутри ощущение легкости, воздушности, словно тело весит не шестьдесят килограммов, а от силы два-три? Казалось, оно сейчас взлетит подобно воздуху, однако руки якорем все же тянули вниз, и никакой подъемный кран их бы сейчас не поднял. А еще голова… Как можно описать воздушный шар из чугуна? – невозможно. И все же ощущение было именно таким.

Наконец, медленно проанализировав все ощущения, она пришла к выводу, что с ней происходит что-то совершенно ненормальное, что-то противоестественное, что-то, к чему она не готовилась, и, соответственно, этого произойти не должно было. Она постаралась зажмурить веки, надеясь, что туман так хоть немного отступит, а затем медленно раскрыла их. Туман не отступил, но стал рассеиваться, а за ним постепенно уходил и звон в голове: ржавые гвозди медленно извлекали из висков. Так ей казалось.

- Проснулась? – послышался незнакомый мужской голос. Нет, знакомый. Она слышала его. Вероятно. Может быть. Или нет? Ведь мы слышим незнакомые голоса каждый день… - Голова болит?

Она застонала, попыталась коснуться рукой головы, но та по-прежнему была из чугуна и подниматься отказывалась. А еще новый звук – глухой лязг цепи. Цепи, которая, как выяснилось, тянулась от одной руки к другой, а после – к стене. А вот и ржавчина обнаружилась: бортики старой кровати, некогда выкрашенные белой краской, были почти полностью покрыты ржавчиной.

- Молчишь… - произнес мужской голос. – Ничего, пройдет. А как пройдет, я добавлю еще. Или убавлю… Поглядим. Привыкай. Так ты будешь спокойнее и не сможешь меня покинуть. Да, Машуль?

Она слышала в голосе ухмылку, смешок, который, как ни странно, не показался ей злым. Она пересилила тяжесть, медленно повернула голову, которая все еще по ощущениям была чугунным шаром, заполненным воздухом, и взглянула на высокого мужчину, что стоял рядом со ржавой кроватью. Нет, он не был ей знаком, по крайней мере в том его облике она не смогла его узнать: обычный спортивный костюм небесно-голубого цвета, черная кепка, из-под которой выглядывала лишь часть головы с коротко стриженной прической, солнцезащитные темные очки и медицинская маска. Зачем ему маска? Вряд ли он чем-то болеет или же боится заразиться: очевидно, что он скрывает лицо, а это дает хоть небольшой, но шанс на то, что он отпустит Машу. Но тут же в ее сознании всплывает главный вопрос, который она и пытается озвучить онемевшими губами:

- Где я и зачем?

Он присел на ржавую кровать в ногах Маши, и тогда ее взгляд уловил еще одну цепь, что шла от ее левой ноги к стене, как и цепь на руках. Ноги были голыми, а на самой Марии, как ей показалось, была надета хлопчатобумажная ночная рубашка.

- Машенька, - сказал незнакомец и нежно коснулся своею теплой ладонью щеки и подбородка пленницы. – Ты меня не помнишь? Не узнаешь?

Девушка медленно отрицательно помахала головой. По крайней мере, ей показалось, что она так сделала.

- Зачем я здесь? – с трудом повторила она. – Где я? Кто вы?

- Глупенькая, - улыбнулся незнакомец, судя по голосу которого Маша поняла, что он был моложе ее. – Не бойся меня. Я ни за что не наврежу тебе. Ведь я тебя люблю, ведь ты моя родная сестра.

Некая внутренняя сила словно разрядом тока изнутри пробудила девушку: глаза открылись шире, дыхание участилось, туман стал рассеиваться как перед глазами, так и в сознании.

- Ты на препаратах, - голос молодого человека с заботливого сменился на серьезный, деловой. – Не думай, что твоя слабость – это временное явление. Да, конечно же, первый раз самый тяжелый, к тому же я был вынужден дать тебе слишком много, но это только первый раз. Потом чего-то немного добавим, чего-то урежем, стабилизируем твое состояние и подберем оптимальную дозировку.

- Зачем? – все еще вяло проговорила Маша. – Зачем вы со мной это делаете?

- Чтобы ты больше не сбежала от меня, - он снова заулыбался. Она не видела его улыбку, но слышала ее в его голосе. – Я слишком долго тебя искал. Больше я ошибок не допущу, я не потеряю тебя. Знаешь ли ты, сколько в нашей окрестности живет тридцатилетних рыжеволосых Марий? А мне еще нужно было проверить тех, кому только двадцать девять лет и на всякий случай тех, кому уже исполнился тридцать один год. Прости, моя оплошность: я не помню точной даты твоего дня рождения. Помню только, что обычно, когда мы тебя поздравляли, на улице было тепло, и ты, кажется, на семь лет меня старше. Итак – месяц назад тебе стукнуло тридцать.

- Вы ошибаетесь, - более бодро проговорила Маша, стараясь не паниковать и не плакать. – Я не ваша сестра. У меня нет брата и никогда не было. Я одна у мамы. Вы меня с кем-то путаете.

Он снова усмехнулся, опустил голову вниз, затем опять поднял взгляд на девушку: она не видела его глаз за очками, но чувствовала, как он смотрел на нее.

- Я отчасти верил этим же словам, сказанным мне другими до тебя, - сказал он. – Здесь же, на этом самом месте. Они идеально подходили под те данные, что у меня были, но почему-то я верил им, когда они мне говорили, что они – это не ты. Нет, разумеется, я их не отпускал, ведь мне нужно было продолжать твои поиски, а они бы заявили в полицию, меня бы рано или поздно нашли, и тогда у меня не осталось бы шансов на встречу с тобой. Но ты… Я думаю, ты просто забыла меня. Конечно, это странно, ведь тебе было двенадцать: ты не могла забыть всего. И все же я помогу тебе вспомнить меня.

- Вы ошибаетесь, - повторила Маша, изо всех сил сдерживая слезы, и до истерики, что уже желала заявить о себе, не доводила. – Вы же сами говорите, что в округе очень много женщин моего возраста с моим именем. К чему мне обманывать?

- Из страха, - уверенно ответил незнакомец. – А еще из чувства стыда. Тебе стыдно, ведь так? Я уверен, что тебе совестно за твой поступок, но я хочу, чтобы ты знала: я прощаю тебя. Я слишком тебя люблю, чтобы всю жизнь нести в сердце обиду.

- А что стало с другими? – Маша облизала странно пересушенные губы. – Другие Марии… Что с ними?

- Неважно, - незнакомец встал с кровати. Ржавая сетка под матрасом противно скрипнула. – Они – не ты. Какая разница, что с ними стало? Я добился своего: ты же теперь со мной.

- И что дальше? Вы будете держать меня здесь?

- Разумеется, - сказал он это с такой уверенностью, будто это самое логичное решение из всех существующих. – Какие еще могут быть варианты? Много лет назад я утратил сестру, много лет я искал ее и вот, наконец, нашел. Разве могу я теперь отпустить тебя, чтобы снова потерять? Я же не дурак: до тех пор, пока ты не поверишь мне, и я не буду убежден в твоем нежелании мне мстить за эти неудобства, я очень рискую. Не думай, что у меня какие-то психические отклонения, и я не отдаю отчет в своих действиях. Вполне отдаю. Я прекрасно понимаю, что, отпусти я тебя сейчас, ты тут же побежишь в полицию, а так как я уверен, что ты это ты, то ты и имя мое наверняка помнишь, а потому меня очень быстро найдут и надолго закроют. А, может быть, и навсегда.

- Если ты думаешь, что я знаю тебя, - голос Маши был уже более ровным, туман отступил окончательно, но слабость и головокружение остались, а еще она поняла, что нет смысла играть в приличие и обращаться к своему похитителю на «Вы», - то отчего прячешь лицо?

Он глубоко вздохнул, после чего рассмеялся.

- Ты и правда не помнишь, где нас с тобой свела сама судьба? – рассмеялся он. – Это удивительно! Я сразу узнал тебя! Ну да ладно. Лица я своего тебе пока не открою. Несмотря на то что я уверен, что ты и есть моя сестра, я повторюсь: с головой я дружу. Я не враг себе.