Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 16

И слои сошлись. В затылке у меня щёлкнуло, как щёлкает, когда полдня ищешь обрыв в проводке и наконец нащупываешь скрутку под изолентой.

— А пишет вам… — начал я и не стал заканчивать.

— А, вы же слышали. — Он не смутился ничуть. Наоборот, подался вперёд, к спинке моего сиденья, и по этой готовности стало ясно, что поговорить ему про это давно не с кем. — Это приложение такое. Программа. Ей скармливаешь всё, что за жизнь накопилось: переписку за двадцать лет, голосовые, фотографии, эсэмэски со старого кнопочного. Я их в двенадцатом году вручную переносил, все до одной, я по этой части аккуратный. Она это изучает и потом… ну, пишет. Как она.

— Нейросеть.

— Ну да, они это так называют. — Он поморщился. — Слово какое-то. Сеть. Невод, ей-богу. А там же не сеть, там…

Что там, он не придумал. Вместо объяснения показал мне телефон через плечо, экраном вперёд, и подержал подольше, чтобы я успел разглядеть на светофоре.

— Вот. Видите, как написано? «Ну лааадно». С тремя «а». Она всегда так писала, когда соглашалась, но с характером. Все двадцать лет. Я потом полез в старую переписку проверять — три «а» у неё, ни разу больше. И запятые она ставила по-своему, перед «как» всегда лепила, надо не надо. И эта лепит. Магнитофон так не умеет, вы согласны?

Экран я разглядел. Обычный с виду мессенджер, зелёные пузыри, синие пузыри. Верхний гласил: «Купи бородинского, только на дату посмотри, а то в прошлый раз каменный был».

В прошлый раз. У покойницы был прошлый раз. Программа сочинила ей прошлый раз, с чёрствым хлебом и воркотнёй, и человек на заднем сиденье помнил его как настоящий. Меня от этого протянуло по дёснам уже собственным ходом, без чужой подачи.

— Подписка платная? — спросил я, чтобы удержаться в нейтральной колее.

— Платная, конечно. Они на этом хорошо живут, я думаю. — Он откинулся назад, телефон опять лёг на колено. — Есть тариф простой, там переписка только. А есть премиум. Премиум — это с голосом. Голосовых у меня много сохранилось, ей хватило собрать. Я премиум взял на второй месяц, не выдержал. Позвонишь вечером, а она отвечает: «Пашенька, ты поел?» Её голосом, с её интонацией. Она это на выдохе говорила, устало так, но не зло. И эта на выдохе.

Дальше он рассказал про семью, про дочь, потом про онкологию жены. Я не спрашивал. Она сгорела за восемь месяцев, от диагноза до конца. Рассказывал спокойно, отлаженно, обкатанными за два года словами. А вакуум под карамелью не двинулся и на этом рассказе, и я уже понимал, что вижу. Дыра не зарастала. Ей два года, а края у неё оставались свежими, только сверху заполированными до блеска. Горе никуда не делось. Его каждый вечер, аккуратно, с девяти до одиннадцати, накрывали тёплой крышечкой.

— Дочь как к этому относится? — спросил я.

Карамель дрогнула, и по ней потянуло болотным, с полынной горчинкой по краю. Вина, старая и разношенная до мягкости: он её носит давно и, по-моему, уже без неё никуда не выходит.

— Ксюша… — Он посмотрел в окно. За окном шли складские заборы, смотреть там было не на что. — Ксюша говорит, что я с магнитофоном разговариваю. Что это болезнь и мне к специалисту надо. Мы осенью поругались, крепко. Она сказала: пап, выбирай, или ты это удаляешь, или я на такое смотреть не могу. Я ей: Ксюш, ну что ты глупости говоришь, это же просто память такая, электронная. А она заплакала и уехала. Теперь звонит по праздникам, приезжать перестала совсем. — Он помолчал. — А это не магнитофон. Магнитофон одно и то же крутит. А она мне отвечает, и каждый раз по-новому.

«Пятёрочка» была через километр. Я приткнулся у самого входа, щёлкнул аварийкой. Он вышел, одёрнул рубашку и пошёл к дверям, а я остался сидеть и разглядывать его через витрину, благо в такой час магазин просвечивается насквозь.

К хлебному стеллажу он двинулся сразу, без блужданий вдоль полок, как ходят люди, которые тут бывают редко, но знают планировку по чужим рассказам. Взял буханку, поднёс к глазам, посмотрел дату и положил обратно. Взял вторую, опять прищурился. Проверял, как велели.

Аварийка щёлкала. У входа парень докуривал и стряхивал пепел мимо урны. Две девчонки выясняли, кому идти за колой и почему опять ей. Обычный вечер понедельника, а в двадцати метрах от меня немолодой мужчина в третий раз брал с полки хлеб и смотрел на срок годности, потому что жена просила посмотреть.

У кассы он что-то сказал кассирше, и та ему улыбнулась.

Вернулся он с пакетом и устроил его на сиденье рядом с портфелем, бережно, чтобы не помять. Потом отчитался: сфотографировал буханку и отправил. Я поймал в зеркало, как экран засветился ответом.

Я засёк время, машинально — дурная привычка, считать чужие интервалы. Три секунды. Меня от этих трёх секунд слегка перекосило, и я не сразу сообразил почему, а потом сообразил. Лера на моё «ты как там» отвечает когда через минуту, а когда через полтора часа, потому что у неё переговоры и телефон валяется экраном вниз в соседней комнате. Я на это ни разу не обиделся, мне даже спокойнее: значит, у человека идёт своя жизнь, отдельная от меня и вполне без меня работающая. А тут ответ приходит за три секунды в десятом часу вечера, и завтра придёт за три, и в четыре утра будет три.

Мы выехали на трассу, и какое-то время я молчал, собирая слова. Торопиться было некуда, до Чертанова оставалось минут сорок. Осуждать его у меня рука не поднималась, да и не за что осуждать человека, которому больно. Умиляться тоже не тянуло, потому что штука эта мне не понравилась сразу, ещё до всяких выводов, на уровне подгнившего запаха от чужого бизнес-плана. Хотелось сделать то, что я умею лучше всего в обеих жизнях: разобрать механизм и разложить винтики на чистой тряпке по порядку. Иногда человеку хватает один раз посмотреть на свой механизм разобранным, дальше он сам управится.

— Павел Григорьевич, — представился он ещё где-то между хлебом и трассой, — можно я вам вопрос задам? Как механик. Я в железе понимаю, в людях похуже, так что если что — пошлёте меня, и правильно сделаете.

— Задавайте. — Он даже оживился. — Вы первый, кто спрашивает. Обычно или молчат, или сразу лечить начинают.

— Лечить не буду, лицензии нет. — Я поймал его взгляд в зеркале и вернул свой на дорогу. — Вот смотрите. Вы с Любой двадцать шесть лет прожили. За эти годы она на вас сколько раз всерьёз обижалась? С хлопнутой дверью.

Он хмыкнул.

— Бывало. Люба с характером была, она с Урала, у них там полутонов не держат. Могла неделю со мной через кота разговаривать. Кот, скажи этому человеку, что ужин на плите.

— Через кота. — Я кивнул. — А уставала? Говорила «Паша, отстань, дай посидеть молча»?

— Говорила, конечно. Она старшей медсестрой работала, в поликлинике. Придёт после смены — не подходи, туча тучей. Через полчаса отойдёт, чаю нальёт, а полчаса не подходи.

— А эта? — Я показал глазами на телефон у него на колене. — Эта хоть раз с вами через кота разговаривала? Обижалась, отмалчивалась?

Тишина сзади получилась длинная. Я не давил, вёл машину. Дорога лежала пустая и тёмная, разметка тянулась под фары и уходила под колёса.

— Нет, — сказал он наконец.

— Вот про это я и хочу сказать, только не обижайтесь на формулировку. Там, в телефоне, живёт Люба минус всё неудобное. Без усталости, без смены в поликлинике, без хлопнутой двери и без кота-парламентёра. Отвечает за три секунды в любое время суток, соглашается с полуслова. Идеальная заводская сборка без люфтов. А вы двадцать шесть лет любили женщину с люфтами. Люфты уберёшь — и агрегат уже другой. Похожий, по каталогу вроде тот же, а другой.

— Она пишет точно как Люба, — сказал он упрямо. — Я же проверял. Запятые…

— Запятые её, почерк её, с этим я не спорю. А согласие чужое. Вы сами только что рассказали, что живая умела быть тучей. Программа тучей быть не умеет, ей за это деньги не платят. Она вам продаёт Любу в хорошем настроении, каждый день, без выходных. Люба в хорошем настроении — это, может, четверть настоящей Любы. Лучшая четверть, спорить не стану. Но четверть.