Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 15

Клиент, забирая «Короллу», долго изучал счёт.

— Полторы тысячи? С диагностикой? Мне в двух местах стойку насчитали, под двадцатку.

— У вас болел болт, — сказал я. — Болт затянули. За испуг денег не берём.

Он засмеялся, сфотографировал нашу вывеску и уехал. Толян заявил, что фразу надо на баннер, под «Видим насквозь». Я ответил, что баннеров у нас скоро станет больше, чем стен.

Сообщение от Ройтмана пришло в ноль двадцать. Я ещё не спал — лежал и слушал дом, — так что поймал телефон на первой вибрации и вышел с ним на кухню.

«Ходатайство готово, уйдёт в канцелярию к открытию. Их заявления зарегистрированы в пятницу в 16:40. Считайте сами. И, Геннадий: Дроздов при этом молчит. Барометр падает».

Я посчитал. Восемнадцать часов разницы Ройтман назвал ещё днём, и с тех пор арифметика в мою пользу не сдвинулась.

Телефон дёрнулся снова минуты через три. Номер незнакомый, московский. Почерк я узнал с первой строки — по этому казённому спокойствию, от которого хочется пойти проверить замки.

«Есть новости по вашему пассажиру. Надо увидеться на неделе. Не по телефону».

Иван.

Я стоял у тёмного окна с телефоном в руке. За стеклом спал посёлок, у соседей коротко тявкнула и умолкла собака. В холодильнике доживал плов. Декорация к таким новостям прилагалась издевательски мирная.

Один мой фронт скупал второй, оптом и со скидкой. Третий вызывал на разговор о человеке, которого я выдумал на собственной кухне.

Понедельник в «Диагносте» вышел праздничный, хотя в календаре про это ничего не значилось. К восьми приехали монтажники от Крылова, к полудню первый пролёт ворот встал в проём, а в третьем часу серая секция поехала вверх под собственным мотором. Гудела она солидно, шла без перекоса. Толян стоял посреди двора, задрав голову, и молчал, а при его характере молчание уже тянуло на событие. Палыч ходил вдоль ворот с блокнотом и записывал зазоры по одному: сначала левый, потом правый, потом снова левый, для верности.

— Ну всё, шеф, — сказал Толян, когда мотор дотянул секцию и щёлкнул. — Теперь у нас ангар. Официально.

— У нас коробка с воротами. Ангаром она станет, когда внутри подъёмники встанут и первый клиент заедет.

— Зануда ты, Дмитрич. Дай людям порадоваться.

Порадоваться я дал. Сам постоял под открытым проёмом, посмотрел изнутри на свет. Проём вышел высокий, туда в полне заходила «Газель» с будкой, и это у нас в планах значилось отдельной строкой.

На мойке шла своя жизнь. Никита отработал первую полную смену в субботу и вторую сегодня, и по нему было видно, что парень держится из последних сил, но виду не подаёт. Мишка водил его вдоль машины и объяснял про химию так, будто сам эту химию изобрёл на прошлой неделе.

— Тут не дави сильно, — говорил Мишка. — Порог у неё гнилой, увидишь, как краска пузырём пойдёт, — и всё, платить будем мы. Дядя Толя платить не любит.

Никита кивал и запоминал. Нота стыда, которая стояла над ним, за два дня осела и потускнела, а сверху пробилось жёлтое, робкое. Работа лечит быстрее всяких бесед, это я на себе проверил.

Ройтман отписался в начале десятого, коротко: «Сдано в канцелярию в 9:04. Ждём определение. Держу руку на пульсе, вторую на телефоне». Гонка, про которую он говорил в субботу, шла теперь где-то в судебных недрах, и повлиять на неё я не мог ничем. Оставалось таскать телефон в нагрудном кармане и трогать его чаще, чем требовалось. За день я его достал раз тридцать, и к вечеру карман на рубашке обвис, как у пенсионера с валидолом. Определение не пришло. Чужая регистрация тоже нигде не всплыла.

Домой собрался в седьмом часу. Агрегатор мигнул, будто подслушивал мои сборы: Серпухов — Москва, Чертаново. По деньгам хорошо, по маршруту почти подарок, крюк от Лериного посёлка выходил вменяемый. И должностная инструкция, опять же. Мироздание в последнее время подкидывало мне заказы с намёком, я это выучил и спорить с ним перестал.

Принял. Поехал на посадку.

Пассажир ждал у аптеки на Советской, ровно там, где поставил точку. Стоял он у самого края тротуара, чуть отодвинувшись в сторону, чтобы не загораживать людям вход, и за такую мелочь я ставлю человеку плюс ещё до того, как он сядет в машину. Лет пятидесяти двух. Светлая рубашка с отглаженными до ребра рукавами, мягкий портфель, потёртый по углам до рыжины. Ботинки чищены не сегодня, но чищены. Он открыл заднюю дверь, поздоровался полным предложением, назвал адрес до подъезда и пристегнулся, пока я ещё думал, напоминать или нет.

Я тронулся, вырулил на Московское шоссе и на первом же светофоре обнаружил у себя во рту металл.

Сглотнул, хотя знал, что не поможет: вкус этот приходит не через рот и слюной не смывается. Металл я знаю хорошо и не люблю. Он идёт от людей, у которых внутри выморожено до дна, от тех, кто уже никуда не торопится.

Я посмотрел в зеркало, и вот тут мне сделалось не по себе.

Человек на заднем сиденье светился карамелью. Густой и тёплой, — так фонят те, кого дома ждут. Обыкновенная семейная нежность, я её вижу по десять раз на неделе и обычно только радуюсь. А под этой нежностью стоял вакуум. Не рядом с ней, не по краешку, а именно под, вторым этажом вниз, и эти два этажа между собой не сообщались.

Впереди притормозил автобус, я ушёл в левый ряд и на пару секунд отвлёкся на зеркало заднего вида. Потом вернулся к пассажиру и проверил ещё раз. Всё то же самое.

Мне попадались всякие сочетания. Радость пополам с тоской, злость пополам с любовью — обычное человеческое хозяйство, оно перемешивается и даёт третий цвет, как краска в банке. Тут не мешалось. Наверху сидело живое тепло, направленное на кого-то конкретного, а внизу стояла яма, и никакого этого конкретного там не просматривалось.

Ну и первым делом я, конечно, подумал, что это эхо от предыдущего пассажира. Но машина с утра проветрена, я в ней сегодня возил только себя. Сам фоню после выходных и ловлю собственные помехи? Проверил на прохожих у перехода: тётка с пакетами злилась на кого-то бурым, парень в наушниках не чувствовал ровным счётом ничего, обычная вечерняя серятина. Значит, дело не в машине и не во мне.

Пассажир тем временем улыбался в телефон. Голову наклонил, лицо мягкое, и набирал он длинное сообщение двумя большими пальцами, старательно, с правками. Я видел в зеркало, как он стирает слово и печатает заново. Так пишут письма, а не сообщения. Дописал, отправил, положил телефон на колено экраном вверх и стал ждать, поглядывая на него каждые пару секунд. Экран засветился, он прочитал, и карамель у него налилась гуще.

— Простите, — сказал он, поймав мой взгляд в зеркале. — Вы не подскажете, по пути будет продуктовый? Жена пишет, бородинского просит купить. А наш, который у дома, поздно уже, закроется.

— Найдём. На выезде «Пятёрочка» круглосуточная, притормозим на пять минут.

— Спасибо вам большое, а то неудобно вас задерживать. — Он поёрзал, устраиваясь. — Она без бородинского чай не признаёт. Двадцать лет воюем: я ей полезный беру, с отрубями, а она мне — не мудри, Паша, хлеб должен пахнуть хлебом.

Он усмехнулся себе под нос, и в ореоле у него потеплело ещё на полтона. А внизу как стояло, так и стояло. Вакуум на его усмешку не отозвался ничем, он вообще ни на что не отзывался.

Я вёл машину и продолжал читать, осторожно, малыми порциями. Дистанция полтора метра, замкнутый салон — условия лабораторные, лучше не придумаешь. Слои не менялись местами. Тепло было свежее, сегодняшнее, оно дышало и отзывалось на каждое сообщение. Дыра под ним была старая. У неё имелся возраст, это чувствовалось по краям: они не рвались, они были заглажены, как дерматин на подлокотнике старой машины. Свежая рана фонит совсем иначе, я насмотрелся такого.

— Давно женаты? — спросил я. Обычный таксистский вопрос, ничего особенного.

— Двадцать шесть лет. — Он ответил сразу, легко. Потом помолчал два удара сердца и добавил ниже: — Двадцать четыре. Любы два года нет.