Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 17

Он молчал. Болотная муть в ореоле зашевелилась, пошла волнами, и сквозь неё стало проступать тонкое серебристо-холодное. Мысль. Своя, непрошеная. Такие мысли люди обычно сбивают на подлёте, и я заговорил дальше, чтобы не дать ему развернуть зенитный расчёт.

— Теперь другая сторона, тут уже чистая физика. Горе — это работа. Самая тяжёлая из всех, что человеку выпадают, я по своей жизни знаю, не из книжек вычитал. Её нельзя отменить, её можно только сделать: отболеть и выучиться жить с дырой. У кого год уходит, у кого пять. А эта штука, — я снова глянул на телефон, — работает как обезболивающее. Хорошее, качественное, спорить глупо. Только обезболивающее ничего не лечит, оно откладывает. С процентами. Два года прошло, Павел Григорьевич. Ответьте самому себе, мне не надо: легче вам сейчас, чем в первый месяц?

Он выдержал паузу, за которую фары встречной фуры прошли по его лицу слева направо.

— Нет, — сказал он тихо. — Так же. Я думал, это потому, что любовь сильная была.

— Любовь сильная, тут без вопросов. А «так же» — потому что работа не начата. Вы два года стоите на первом дне, и программа вас на нём держит, аккуратно, за руку. Ей выгодно, чтобы вы стояли: пока стоите — платите. Кто пошёл дальше, тот приложение удаляет и деньги уносит с собой.

— Вы думаете, они специально?.. — Он потёр лоб ладонью. — Хотя чего это я. Там же в договоре мелким шрифтом всё написано, я читал, я такие вещи всегда читаю. «Сервис не является средством психологической помощи». Прочитал и подписал, потому что мне надо было её голос услышать, а не договор изучать.

— Думаю, им без разницы. Бизнес-модель такая, злого умысла не требуется. — Я перестроился, пропуская ночной автовоз. — И последнее скажу, самое поганое, извините заранее. Вы говорите, она отвечает по-новому каждый раз. Правильно говорите. Она каждый день пишет то, чего Люба никогда не писала. Слова, которых Люба не говорила, мнения, которых у Любы не было. Вот этот чёрствый хлеб «в прошлый раз» — не было же прошлого раза. Программа его сочинила пять минут назад. И всё это ложится вам в память, в одну папку с настоящей Любой. Двадцать шесть настоящих лет и сверху два сочинённых, свеженьких, ярких, потому что они вчерашние. Память ведь не сейф, она перезаписывается. Пройдёт ещё пять лет, и помнить вы будете уже её. Модель. С её словами. А живая Люба, с котом и Уралом, потихоньку сотрётся задним числом. Вы её второй раз потеряете, только медленно и без похорон.

Вот тут его пробрало. По ореолу пошла рябь, карамель съёжилась, и снизу дохнуло напрямую — металл, сквозняк, у меня заломило виски, и чтение я сбавил до минимума. Перебор, Гена. Тоже мне психотерапевт с шашечками, довёл человека до ручки на ночь глядя.

— Я не к тому, что надо всё удалить и забыть, — сказал я мягче. — Ломать костыль у хромого — последнее дело. Я к тому, что вы должны понимать, на что подписаны. Вам кажется, что вы её храните. А идёт замена, потихоньку, по абзацу в день. Со стороны эти две операции не отличишь.

Он не ответил. Смотрел в окно, и рука его лежала на телефоне, не включая экран. Просто лежала сверху, как кладут руку на плечо.

Километра через три я предложил ему то, что придумал ещё у «Пятёрочки». Спорить с горем бесполезно, оно глухое, я это по себе знаю. Поэтому спорить я и не стал, я предложил эксперимент.

— Хотите проверку? Простую, на минуту. Спросите у неё что-нибудь такое, за что живая Люба на вас разозлилась бы гарантированно. Вы же её кнопки знаете, за двадцать шесть лет-то.

Он повернулся от окна и посмотрел на меня в зеркало долго, с прищуром. По прищуру я видел, что он всё понял: и куда я веду, и чем это для него кончится. Телефон он всё-таки взял. Думал минуты две, потом начал набирать одним пальцем, медленно, совсем иначе, чем свои вечерние письма.

— Про пианино спросил, — сказал он, не поднимая головы. — У нас пианино стоит, «Красный Октябрь», Любино, от её мамы ещё осталось. Она на нём по субботам играла. Плохо играла, честно скажу, две пьесы всего умела. Я как-то заикнулся продать, места же в квартире нет совсем, — так она со мной сутки не разговаривала. Через кота, ага. Вот я и написал: Люб, может, продадим пианино, всё равно стоит пылится.

Экран засветился через три секунды. Он прочитал. Потом перечитал, шевеля губами, и положил телефон на колено экраном вниз.

Дальше ехали молча, километра три. Я не лез, по ореолу и так всё было видно: карамель стояла смятая, и сквозь неё серебряной иглой пробивалось холодное, которое он давил ещё с разговора про кота. Тонкая трещина по глазури.

— «Конечно, Пашенька, — процитировал он наконец ровным голосом, — если тебе так будет удобнее. Главное, чтобы ты не расстраивался». И смайлик в конце.

Он помолчал.

— Она бы меня убила за такой вопрос. Живая-то. Она бы мне это пианино на голову надела вместе с табуреткой и ещё бы неделю не разговаривала. А эта смайлик прислала.

— Вот вам и весь тест, — сказал я. — За «ну лааадно» с тремя «а» скажу честно, сделано хорошо, я такого раньше не видел. А про пианино она вам ответила чужими словами. Живая бы табуреткой, эта смайликом. Разница как по мне очевидна, и сразу видно, что там внутри никого.

Он издал звук, не то смешок, не то всхлип, разбирать я не стал. Имеет человек право на неопознанные звуки.

К его дому подъехали в десятом часу. Длинная брежневская панелька в глубине квартала, кусты сирени у подъездов, в окнах горело вразнобой. Он не спешил выходить: сидел, держал на коленях пакет с бородинским и смотрел на свою дверь.

— Я его не удалю, — сказал он. Без вызова, просто отчитался честно. — Не сегодня. Не смогу.

— И не надо сегодня. Так сразу и не бывает, и не должно бывать. — Я развернулся к нему вполоборота. — Я вам другое скажу, можно? У вас есть человек, который отвечает дольше трёх секунд. Который может обидеться, наговорить лишнего и уехать на полгода. Со всеми люфтами, заводскими и честными. Таких больше не выпускают, Павел Григорьевич, производство свернули.

Он посмотрел на меня. Потом на пакет. Хлеб он покупал по просьбе программы, мы оба это знали, и вторую вещь знали тоже: бородинский в этой семье любила не одна Люба, такие вкусы ходят по наследству.

Приложение показало сумму. Он посмотрел и вытащил наличные и протянул мне сверх счётчика две бумажки.

— Возьмите. За остановку и… ну, за разговор.

— Остановка посчитана, у меня тариф с ожиданием. — Я отвёл его руку с деньгами, аккуратно, чтобы не вышло обидно. — Это работа, Павел Григорьевич, за неё по счётчику. А разговор бесплатно, у нас акция.

Он усмехнулся, убрал деньги, попрощался за руку — ладонь оказалась тёплая и твёрдая — и вышел. Я не уезжал. Сидел с включённым мотором и смотрел, потому что чувствовал, что досмотреть надо.

Он дошёл до подъезда и остановился под козырьком. Достал телефон, и я успел подумать: ну всё, сейчас отчитается, что доехал. Он и правда потыкал в экран, а потом приложил трубку к уху. Приложение к уху не прикладывают.

Стоял он спиной ко мне, лица я не видел, слов не слышал. Видел только, как он свободной рукой перехватил пакет с хлебом к груди, поудобнее. Говорил недолго, меньше минуты. Что говорил — могу лишь догадываться, но догадка у меня была подкреплённая: «Ксюш, приезжай в субботу. Я бородинского купил… как мама любила».

Может, я половину и сочинил. Имею право, у меня после таких смен фантазия работает в сторону хорошего, иначе на этой работе не выжить. Но звонил он дочери, тут сомнений нет: перед звонком он долго листал контакты вниз. Программа висела бы первой строкой, в избранном.

Дверь подъезда хлопнула. Я выдохнул, вырулил из квартала и погнал к Лере по пустой Варшавке.

Расплата догнала на середине дороги, честная, по прейскуранту. Виски сдавило обручем, к затылку подкатило тошнотворное тепло. До полноценной мигрени не дошло. Полтора часа чтения в упор, с резонансом в замкнутом салоне. Дешевле такое не обходится, но все же, это не как оказаться посреди вокзала и в метро в час пик.