Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 8

Иван прощупал стяжку, склонился к движку, прислушиваясь. Движок чихнул, выдал два судорожных толчка, провал, а затем затарахтел ровнее. Мокрое пятно перестало расти. Воняло все так же мерзко, но свежей струйки я не увидел.

Ваня поднял глаза и робко улыбнулся.

Кажется, он понял, что мы поедем, но будем ползти как беременная черепаха. Вывезем императора только ценой времени, которое Отряд щедро оплачивал кровью. Скрутка из кожи и проволоки не гарантировала спасение, просто покупала призрачную надежду. И то, если Иван проведет машину без рывков.

Я сел на свое место. Бонапарт изучал мои руки: вздувшиеся волдыри, кровоточащий порез на пальце, пятна спирта, даже на кусачки обратил внимание, когда я бросил их на место. Император кажется осознавал, что судьба нашей операции висела на соплях из медной проволочки.

Я уселся напротив вцепившись ладонями в колени. Пальцы мелко подрагивали, словно по инерции закручивая стяжку, я не чувствовал уже боли, желание довести до конца это дело переплюнуло все иные чувства и эмоции. Корсиканец увидел мое состояние. Пришлось заставить себя посмотреть на него с легкой брезгливостью, будто говоря ему: не дождешься, любезный, все равно тебя ждет плен. Хотя внутри все тряслось от желания проверить каждый узел машины, каждый винтик и каждую пряжку «Авроры».

Иван задвинул кожух и мягко потянул рычаг. «Аврора» поползла по гати с черепашьей скоростью. Каждый корень теперь выверяли, каждый поворот брали по максимальному радиусу. Конвойный казак у Рустама то и дело дергался, оглядываясь назад. Я даже не думал на него ругаться, ведь сам готов был вывернуть шею.

От завала доносился ружейный залп и работа пневматики. Слишком мало наши стреляют и слишком редко.

Фигнер шел рядом, вслушиваясь в лес. Грязь на его скулах засохла боевой раскраской, разбитая губа снова потемнела от крови.

— Ближе идут, — глухо бросил он. — Слишком быстро.

Иван даже не моргнул. Я тоже не стал оборачиваться. Впереди — километры разбитой гати, под капотом — сопливая стяжка, за спиной — умирающий арьергард, а сидящий напротив Бонапарт прекрасно осознает каждую из этих проблем. Придется, все же «прибить» французского императора.

После наложения проволочной сопли Иван вел «Аврору» ювелирно. Под кожухом движок тарахтел без надрыва, правда пальцы фантомно сжимали кусачки и скользкую медную трубку.

Наполеон был пугающе спокойным для человека, которого везут по болотам на дребезжащей телеге.

«Аврора» вгрызалась в лесную чащу. В бутылочном горлышке Толстой вкопал свой арьергард, долетали только фрагменты бойни.

Справа донесся заливистый казачий посвист. В просветах замелькали папахи и конские морды. Денис Давыдов чиркнул по флангу французов, навел шороху и сразу начал оттягивать уланов вправо. Тактика довольно рабочая — заставить конвой делить силы и разрывать приказы. Парочка взводов повелась и отвалила, но костяк французской гвардии остался давить на гать. Они уже смекнули, что русские увозят что-то ценное.

Наполеон тоже смекнул.

Корсиканец скосил глаза на правый фланг, затем на гать, потом вперед — на развилку, к которой нас выводил Фигнер. Взгляд императора начал метаться, я почти слышал, как в его головушке складывается пазл: казаки уводят уланов, насос застрял, наша машина сломана и плетется еле-еле. Губы его дрогнули, набирая воздух.

Я среагировал на инстинктах.

— À moi! Je suis ici! L’Empere… (Ко мне! Я здесь! Император…) — проорал Бонапарт.

Я схватил пистолет, который был у Вани возле сидения, в небольшой выкмке. Он оказался в моих руках быстрее, чем конвойный успел моргнуть. Ствол впечатался Наполеону в висок.

Корсиканец поперхнулся, а Рустам взвыл. Я вжимал ствол в лоб императора.

Палец лег на спусковую скобу, тело сработало на опережение, инстинктивно защищая парней, харкающих кровью у гати. Да и достал меня этот заносчивый тип, я все больше склонялся к тому, что скорее всего он не доживет до конца этого муторного дня.

— Еще звук, и ваши маршалы найдут в лесу остывший труп, — прохрипел я.

Получилось грубо, наверное. И вряд ли в обозримом прошлом кто-то в подобном тоне разговаривал с этим человеком, но во мне клокотала злость. Живой император — это козырь. Мертвый — тоже козырь. А вот мертвый Отряд не входит ни в одну мою «систему координат».

Бонапарт смотрел на меня и, к моему удивлению вроде даже не испытывал страх. Мне кажется, он хладнокровно взвешивал: блефую или нажму спуск. А я и сам в эту секунду не знал, где правда, а где блеф.

Фигнер первым нарушил оцепенение.

— Кляп? — буднично поинтересовался он.

— Полотно. Только рот, нос не перекрывать, — процедил я, не убирая ствола.

Конвойный выудил из подсумка грязную тряпицу. Рустам снова забился в истерике, на что отхватил и от казака, и от Вани, с силой дернувшего «поводок».

Император даже не дернулся, принимая кляп. Если бы он отбивался, было бы не столь опасно, наверное, видать корсиканец просто отложил мою смерть на потом.

Я убрал ствол от его лба только тогда, когда казак затянул узел. Я скинул пистолет на колени, положив палец на спусковую скобу. Дрожь ушла, вот только внутри поселилась какая-то пустота — верный признак того, что я реально готов нажать на спуск. И видимо Наполеон тоже это понял.

К счастью, возглас Наполеона его соратники не услышали. Фигнер скользнул вперед, к развилке. Из-за сопливой стяжки мы ползли так медленно, что разведчик успевал отрабатывать свои фокусы. Дорога расходилась: прямо — к болоту и старым хуторам, направо — сухой ельник. Нам направо. Французам — прямо.

Фигнер артистично швырнул на левый куст чехол от ящика, оставив обрывок на ветке. Прогнал двух якунчиковских стрельцов по грязи: один наследил тяжелыми сапогами, второй протащил обрезок ремня. Сам Фигнер вернулся к нам по сухому мху, не оставив ни следа.

— Поведутся? — спросил я.

Разведчик небрежно затер веткой случайный отпечаток у кочки.

— Кто порет горячку — за милую душу.

Иван довернул «Аврору» вправо, взгляд то и дело магнитился к императору. Грязная тряпка перечеркивала лицо, на лбу багровел след от мушки. Бонапарт смотрел поверх моей головы. На гать, где решалась его судьба.

Мы отползли еще на десяток саженей. Лес сгущался, глуша звуки: треск штуцеров, казачий свист, лающие команды графа Толстого.

Фигнер впрыгнул на подножку и обернулся:

— Кто-то ушел на север, кто-то за Денисом, основные все равно прут за нами.

Через просветы в лесу картина боя складывалась рваными кусками. Поворот — кусок боя, ветка — слепое пятно.

Французским авангардом командовал толковый мужик, он не предпринимал лобовых атак напролом. Даже заслон Толстого он не брал, а постарался обойти, насколько это было возможно. Махая саблей, он осаживал торопыг, растянул стрелков по канаве, часть пехоты заслал левее, в ельник. Пару смертников выгнал к самым бревнам, как понимаю — щупать нашу огневую плотность.

Бонапарт тоже не отрывал взгляда от опушки, кляп мешал говорить, зато глаза сканировали лес. Императоры умеют вычислять вожаков в любой толпе.

В ельнике, чуть выше болота, дернулись ветки, блеснула пороховая вспышка. Француз выцелил кочку, из-за которой Пахомов раздавал команды.

Снайпера швырнуло назад, двое наших кинулись к нему, подхватывая под мышки. Сосед с пневматикой перекатился, вжимая ствол в мох. Пахомов судорожно пытался поднять здоровую руку, указать на ельник. С такого расстояния слов не разобрать, но кровь, хлещущая сквозь пальцы, говорила сама за себя.

Кто-то пытался заткнуть рану тряпкой, кто-то тянул командира вниз. А Пахомов упирался каблуками в жижу и упрямо тыкал пальцем в сторону врага. Самое жуткое в этой картине было то, что умирающий человек висит на руках товарищей, а они все равно ждут от него очередного приказа.

Лукьян, увидевший это, заметно побледнел, даже всхлипнул, как мне показалось. И я его понимал.

Потеряв офицера, гвардейцы перегруппировались, какой-то боец из тройки Пахомова начал расставлять людей жестами. В ельнике стрелки расползлись шире, двое поползли по самой жиже, пытаясь обойти нас слева. К гати сунулась пара разведчиков, начали давить со всех сторон.