Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 7

Антипка присоединился к своему подопечному и помогал как мог.

У телеги под ось подвели толстую жердь. Двое выбили погнутую тяговую скобу, перекашивавшую передок. Четверо впряглись в ремни и пошли к обочине, вгоняя сапоги в скользкую глину. Толстой встал у заднего борта, указывая вектор приложения силы.

— Взяли!

Мужики навалились. Возница свистнул, кони рванули. Жердь угрожающе изогнулась.

Рванули ремни, хрипнули кони, трое бойцов впечатались плечами в борт. Телегу с противным скрежетом стащило к мокрым кустам. Просвет остался мизерный, но через него уже могли просочиться люди и наша машина, если возница пройдет по ювелирной траектории.

Я шумно выдохнул и тут же напоролся на взгляд Наполеона.

Из кустов, тяжело дыша, вывалился Фигнер с двумя бойцами.

— Меня куда? — выплюнул кровь разведчик.

Толстой ткнул в сторону «Авроры»:

— С «Авророй». Лес знаешь. Уведешь от погони.

Фигнер мазнул безумным взглядом по связанному Бонапарту, облизнул разбитую губу и, хищно осклабившись, запрыгнул на передок к Ивану.

Я дернулся к Толстому. Граф был нужен Отряду, без его ледяной воли мы развалимся при первой же серьезной стычке. Но он прочитал всё по моему лицу.

— Уводи, — обрубил он, не дав мне раскрыть рта. — Раз уж Бонапарта схватили, то теперь негоже возвращать. Не обесценивай труд сотен людей, веди его. А этот спуск мой.

Коротко и ёмко. Я отвернулся, проглотив ком в горле, а ведь не поспоришь.

Французы поджали. Пули густо защелкали по веткам над телегой. Один из стрелков Пахомова охнул, пуля раздробила плечо. Сунув винтовку напарнику, он пополз к ящику с баллонами, волоча за собой окровавленную руку. Сосед проверил давление, грязно выматерился и залег под корнями. Пахомов отмахнул направление, француз у завала осел, а наш бегун успел метнуться к насосу.

Наша «Аврора» покатилась под уклон. Корсиканец сидел неподвижно, не отрывая взгляда от телеги, оставшейся прикрывать наш отход. Да, именно так решил Толстой, уж очень удачно она перегородила дорогу.

Спиртовой движок работал надрывно, неровными толчками. Из-под кожуха несло гарью и раскаленным маслом.

Я оборачивался слишком часто, еще и умудряясь проверять путы на Бонапарте. Император молчал.

После неудачных торгов на просеке он захлопнулся, наблюдал. Кандалы лишили его оружия, но не парализовали мозг. Он хладнокровно искал трещину в нашей обороне.

За спиной раскатисто грянул ружейный залп. Затем звук работающей пневматики, после — тягучая пауза. Еще пара глухих хлопков.

Внутренности свело судорогой. В этих паузах я отчетливо слышал, как умирают наши, французы наверняка вдавили арьергард в канаву.

Я вдруг поймал себя на том, что дышу как загнанная собака.

Бонапарт даже не повернул головы к выстрелам, просто сверлил меня взглядом. В этих черных глазах уже зрел план, я уверен.

Иван ввел машину в поворот на малом ходу, чтобы не срезать передачу на корнях. Рустама швырнуло на борт, стрелец грубо впечатал его обратно, подтянув ремень. Наполеон даже бровью не повел, его взгляд прикипел к рукам Ивана.

А вот это плохо. Надеюсь, он не поймет насколько важна такая машина в будущих войнах. Но с другой стороны, а какая разница, он ведь не повторит. Бросят корсиканца в подвал и будут требовать от его армии сдачи в плен. Хотя, если Александр примет его как венценосного брата, что надеюсь не произойдет, то француз будет в почетном плену.

Мы как раз входили в поворот, когда Иван внезапно ойкнул. И при этом он как-то повел плечом, так вздрагивает ювелир, уловивший треск камня под штихелем за долю секунды до катастрофы.

Иван плавно осадил ход. Из-под переднего кожуха донесся звук трения металла о металл.

Было похоже на то, как бьет сорванный крепеж, когда узел уже не выдерживает нагрузку. Двигатель все еще тянул и «Аврора» ползла вперед, но я предчувствовал беду. И судя по всему, даже Иван ее учуял.

Увидев его посеревшее лицо, я почувствовал, как сердце провалилось куда-то в желудок. Машина с пленным императором на борту только что захрипела и несколько раз пыхнула, прежде чем окончательно заглохнуть.

Я хмуро посмотрел на французского императора, у которого на физиономии прояснялась самодовольная улыбка.

Глава 4

Ваня понял что произошло, но до меня доходило с запозданием.

Под кожухом заскрежетало с мерзким звуком. Иван испуганно посмотрел на меня.

«Аврора» ползла по старой гати. На каждом корне корпус содрогался, нас швыряло о деревянные борта, а внутри у меня все скрутило узлом. Это точно была не ветка под днищем и явно не булыжник под колесом.

Я оглянулся, за стеной ельника уже не разглядеть спуска, где часть Отряда держала французов. До нас долетали пороховые раскаты да редкие хлопки нашей пневматики. Пока звучали эти звуки, я знал, что за моей спиной цепочка людей таскает баллоны и выбивает вражеских офицеров. А я сижу напротив связанного императора и слушаю, как ломается единственная машина, способная вывезти нас из этого ада.

Остановиться сейчас мы никак не могли, ужи слишком большую фору дали бы французам. Запуск движка в этой грязи может занять часы и Ваня это понимал. «Аврора» перешла почти на пеший шаг. Толчки стали реже.

Император не сводил с нас глаз. После неудавшегося торга он заткнулся, перейдя в режим наблюдателя. Он рассматривал Ивана, конвойного у Рустама и, конечно же меня. Я пытался играть хладнокровного хозяина положения, но давалось это с большим трудом.

— Держи мамелюка, а с императора глаз не спускать! — рявкнул я казаку.

Тот подобрался, а Рустам судорожно дернулся к Бонапарту насколько позволили ремни. Стрелец ударом в плечо впечатал его обратно в борт. Мамелюк замолчал, правда в его позе была эдакая готовность к прыжку, я еле удержался от приказа связать его по рукам и ногам. Одернул себя, некогда возиться с ним.

Машину подбросило на корне, ладонь соскользнула, я едва не приложился зубами о скамью. Затылок жгло от взгляда Бонапарта.

Ваня откинул правую секцию кожуха. В лицо пыхнуло сивухой и горелым металлом. У хомута топливной трубки расплывалось темное, жирное пятно. Иван ткнул туда пальцем, тут же отдернул обожженную кожу и указал ногтем на микроскопический зазор.

В светлой мастерской такую трещинку легко исправить, но тут посреди глухого леса, под огнем, да с императором Франции на борту. Медную трубку перекосило у хомута, винный спирт сочился сквозь микротрещину, испаряясь на раскаленном металле. На малых оборотах движок еще кашлял. Дадим тягу — трубку порвет, либо вовсе полыхнет.

— Запасная есть? — сипло спросил я.

Иван молча мотнул головой в сторону леса. Все ясно. Запчасти остались в телеге или в сброшенном ящике. Что ж, попробуем все же починить, есть идея.

Я выудил из набора кусачки, моток медной проволоки и лоскут сыромятной кожи. Проволока предательски выскальзывала из пальцев, меня аж затрясло от бешенства. Сделав глубокий вдох, я отложил кусачки, отключил шум леса и треск выстрелов, оставив только деталь, которой нужно прожить хотя бы пару часов.

Отрезав узкую полоску кожи, я сложил ее вдвое. Ваня прижал заплатку к микротрещине. Я обернул проволоку вокруг хомута, прихватил концы кусачками и потянул. Я пытался не обращать внимание на то, что руки вскоре покроются волдырями от жара. Плевать, главное починить и продолжить отступление вглубь.

Пальцы будто зажили собственной жизнью и старались поторапливаться, но я гасил это годами ритмом. Первый виток — впритирку к меди, второй — намертво вжал кожу, третий — вполсилы, чтобы не перекосить трубку окончательно. Недотянешь — спирт пробьет заплатку, перетянешь — лопнет медь.

За спиной кто-то шумно втянул воздух.

— Нагоняют, — бросил Фигнер, вернувшийся с боковой развилки.

Я промолчал, не до него, ведь финальный скрут требовал ювелирной точности. Медь глубоко резанула палец, боль сходу сняла мандраж. Такая странность — вроде и так больно от жара, а тут еще и маленькая рана, что только стало соломинкой, что накатило разум еще большей болью. Я подогнул скрутку так, чтобы ее не сорвало ходом соседней тяги, и обжал кусачками.