Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 30

— С удовольствием. А следующую сдачу поставим на свечу.

Капитан рассмеялся и потребовал продолжения. Врач, якобы поправляя бинты, подошел ближе.

— Доктор, не желаете присоединиться? — вкрадчиво спросил Федор Иванович.

— Я лечу людей.

— Тем лучше. Вы знаете цену пагубным привычкам. Садитесь на одну сдачу и проследите, чтобы остальные не слишком увлеклись.

Через пять минут медик проиграл право потчевать Толстого горькой микстурой до рассвета. Правда, выторговал исключение на случай жара или кровотечения. Граф потребовал точно определить, какое поведение считается дурным: русский дворянин в плену обязан знать границы дозволенного дебоша.

Когда лейтенант вызвался быть свидетелем, капитан возразил, что для такого дела требуется лицо почестнее.

— Придется звать маршала Даву, — вздохнул Толстой.

Шутку оценили, даже жандарм у дверей замаскировал смешок легким кашлем. Врач отобрал у графа стакан.

Чуть позже лейтенант попросил научить его забористому русскому ругательству. Федор Иванович не оплошал.

Француз старательно записывал фразы на клочке бумаги, шевеля губами.

Между делом Толстой спросил, где им пригодятся такие познания. Бедолага, уже мнивший себя знатоком русских нравов, выложил все как на духу: лошадей станут менять по дороге к Вильно, а местные возницы иногда прикидываются «глухими». Первый пункт маршрута стал известен.

Поначалу этот цирк меня раздражал. Совсем недавно Толстой висел на волоске от смерти, а теперь торговался за свечу, словно мы расположились в паршивом трактире под Петербургом. Постепенно за балагурством я начал понимать суть. Одним он поддавался, других осаживал, едва те начинали наглеть. Клочок бумаги выманил для жалобы на жесткую подушку. Унтер самолично унес «донесение» начальству, а Толстой сразу потерял к своей претензии интерес.

Имя начальника конвоя досталось ему изящно.

— Полковник Латур на вашем месте так бы не подставился, — похвастался лейтенант, радуясь удачной карте.

Толстой лениво зевнул:

— Этот ваш Латур кто — учитель?

— Он поведет конвой, — вставил капитан. — И предупреждаю: карт не выносит.

— Бедолага. Всю дорогу придется смотреть на ваши кислые физиономии. Никакой пользы для кармана.

Продолжать расспросы Федор Иванович не стал. Разговор перескочил на петербургские балы и сырой климат. Толстой посетовал, что французские карты пахнут плесенью, тогда как русские — добрым табачным дымом.

Офицеры хохотали. Врач время от времени требовал тишины, и Толстой послушно понижал голос. Французы видели раненого гуляку, коротавшего вечер, с моей койки была заметна другая работа, он создавал сеть.

В итоге Толстой добыл две свечи, стакан и гору сведений. Лоб блестел от пота, голос сел, пальцы подрагивали. Только взгляд оставался цепким.

Когда офицеры отошли к столу, он слегка повернул голову:

— Григорий Пантелеевич.

Переводчик мгновенно насторожился. Толстой тут же перешел на безупречный французский:

— Давайте обсудим мое здоровье.

— Говорите громче, — потребовал жандарм.

— Извольте. Я и в добром здравии шептаться не привык.

Дождавшись, пока конвоир успокоится, Федор Иванович продолжил тем же ленивым тоном, еще тише, чтобы его никто кроме меня не слышал:

— Выезд скоро. Готовят две повозки. Пойдем одной колонной, между нами поставят жандармов. Главный — полковник Латур. Врач едет нынешний, любитель микстур. Первая крупная остановка — Вильно.

— Сколько охраны? — быстро спросил я.

— Точно не скажу.

— Они боятся побега?

— Их тревожат наши разговоры. Тебя везут как ценный трофей. Историю о том, как ты оставил Бонапарта в дураках, им хотелось бы похоронить. Слухи сейчас ходят разнообразные, я бы сказал, что ты шатаешь трон императора.

Федор Иванович говорил так, словно подводил итог партии в вист. Войну он продолжал прямо с подушек.

Французы были уверены, что русский граф развлекается.

Тем временем граф уже разобрал устройство их караула.

На рассвете Даву лично явился проверять сборы. Из лазарета меня вынесли на носилках. С помощью санитара я, пожалуй, просидел бы несколько минут, однако демонстрировать противнику такую прыть было глупо, полезнее казаться беспомощным мастером, которого следует беречь от малейшей встряски. Слабость в плену — инструмент ювелирный.

Откинувшись на свернутую шинель, я прикрыл глаза и принялся изображать одышку. Один раз едва не пересолил: слишком надолго задержал дыхание, и лекарь тут же полез проверять пульс. Пришлось «очнуться».

— Я еще здесь, доктор, — прохрипел я по-французски. — Просто мысль о ваших дорогах заранее лишает меня воодушевления.

Ответ медику не понравился.

Французы собирались с привычной сноровкой: жандармы затягивали подпруги, возчики переругивались, офицер инженерной службы с дотошностью ревизора проверял крепежные ремни на моей повозке. Переводчик-поляк стоял возле полковника Латура. Кислая мина ясно показывала, насколько его радует роль посредника.

Повозку выделили просторную, с высокими бортами. Дно застелили соломой, сверху бросили матрас и пару одеял — трогательная забота почти. Обычные жесткие колеса. Вся бережность Бонапарта заканчивалась там, где начиналась разбитая русская колея.

Даву сверялся со списком. Проверил Латура, жандармов, возниц, замыкающих всадников. Указания раздавал скупо и емко: бумаги передавать только полковнику, письма перехватывать, пленных держать порознь. Между моей телегой и повозкой Толстого встали двое жандармов.

— Любой разговор — через переводчика, — распорядился маршал. — Сперва караул, затем врач. Любопытных гнать в шею.

Латур молча запоминал. Это был жесткий человек лет сорока, из тех, кто любит порядок — для нас дурная новость.

Следом вынесли Толстого. На носилках он расположился с такой грацией, словно его несли на балкон принимать парад. Осунувшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах не мешали Федору Ивановичу оставаться собой. Заметив меня, он приветственно вскинул два пальца:

— Григорий Пантелеевич, если ваше ложе окажется хоть на вершок мягче моего, потребую разбирательства о неравном обращении.

Врач цыкнул, требуя тишины. Толстой послушно умолк, но едва его устроили в телеге, осведомился, считается ли чересчур возмущенный взгляд нарушением режима. Французский санитар выругался сквозь зубы. Я поспешил отвернуться: смех при ранении в бок — удовольствие сомнительное.

В полдень колонна тронулась.

Первый же ухаб отозвался тупой болью от плеча до бедра. Пальцы до белизны вцепились в матрас, и я сразу заставил их разжаться — лекарь ехал рядом, отмечая каждое движение. Тело слушалось лучше, чем я показывал: правую руку удавалось контролировать, на локоть можно было без дурноты опереться.

Я запоминал число всадников, положение сабель и пистолетов у жандармов. Пока конвоиры считали меня полуживым трофеем, каждый из них понемногу открывал устройство охраны.

Лагерь позади таял. Над бортами проплывали заляпанный грязью сапог жандарма, мокрые колеи, дымящиеся остатки вчерашних костров. На поворотах долетали обрывки офицерских разговоров. Пленных считали забывшимися и лишних осторожностей не соблюдали.

Солдатам повторяли положенную сказку: император спасен, русские разбиты, порядок восстановлен. Между собой офицеры говорили иначе.

— Бертье не заменишь, — вполголоса заметил капитан, когда колонна остановилась из-за лопнувшей постромки.

— Тише, — осадил его спутник.

— Да брось, все и так понимают.

— Раз понимают, болтать незачем.

При виде переводчика оба сразу заговорили о качестве овса. Я закрыл глаза. Гибель Бертье уже стала для них фактом, и привычная штабная работа начала скрипеть на каждом повороте.

О Мюрате упоминали еще тише. Кавалерийский офицер, поравнявшись с Латуром, коротко спросил:

— Правда?

Полковник стянул перчатку и устало потер лицо.

— Король умер как герой.

Офицер машинально перекрестился, потом сделал вид, будто поправляет воротник. Шутки смолкли, даже возчики притихли.