Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 29

Что ж, двое из трех в списке — вычеркнуты. Это очень хорошо. Нет, я бы сказал, что это прекрасно!

Наполеон медленно повернулся ко мне. Лицо сохранило прежнюю неподвижность.

Он сделал полшага к унтеру и рванул пистолет у него из-за пояса. Странно, откуда у него вообще пистолет, у унтеров вроде другое вооружение. Тяжелый кавалерийский ствол оказался в руке Наполеона. Он приказал унтеру зарядить. Тот дрожащими руками выполнил требование.

— Сир… — Эжен осторожно шагнул вперед.

— Сир! — Даву тоже подался к императору.

Бонапарт схватил заряженный ствол и шел ко мне — ровно и размеренно, что было по-настоящему жутко.

Дурацкий век, дурацкие правила… и ствол пистолета, упершийся мне в лоб.

— Сир, Саламандра нужен нам живым, — Даву заговорил вкрадчиво.

Ствол прижался ко лбу. На запястье еще не сошли следы веревок — работа моих ребят. Сейчас им двигала боль человека, чей друг расплатился за него собственной жизнью.

Я смотрел Наполеону в глаза.

Пистолет был приставлен к моему лбу.

Кажется, Саламандра допрыгался. Да, Толя?

Глава 13

Ствол пистолета упирался мне в лоб. Одно движение пальца — и конец. Кажется, Император свихнулся. Удивительно, за какие пустяки цепляется сознание в такие минуты: грязь возле замка, потертая рукоять, неровный ноготь на большом пальце Бонапарта.

В лазарете все застыли изваяниями. Даву стоял по правую руку от Наполеона. Жандармский унтер, чей пистолет позаимствовали, выглядел так, словно мечтал провалиться сквозь землю. У двери стоял адъютант Мюрата, который принес весть о смерти своего короля.

— Сир… — негромко позвал Даву.

Наполеон смотрел мне в глаза. После известия о Мюрате он словно с катушек слетел. За свободу императора уже заплатили Рустам, Бертье, Мюрат и еще куча людей. Я стоял перед ним как олицетворение всех потерь.

Я не могу сказать, что испугался, все же я достаточно пожил. Более того, я уверен, что историю уже повернет по другому пути, уж сильно я успел наследить в этой войне, да и в целом в мире. Возможно, на моей физиономии все это отразилось, иначе я не могу объяснить дальнейшее.

Еще несколько секунд дуло давило на кожу, затем Бонапарт начал медленно опускать оружие.

На уровне моей груди пистолет остановился, потом ствол пошел ниже.

— Теперь мы квиты, господин Саламандра.

О как. Точно злопамятный. Он мне отомстил за такой же момент, когда я пригрозил ему? Вот же мелочный. Я еле сдержался от ухмылки.

Квиты мы, разумеется, не были, слишком уж много он потерял за свою свободу.

Пистолет он протянул Даву рукоятью вперед. Маршал принял оружие и буднично передал унтеру.

— Ваши люди слишком легко расстаются с оружием, — бросил Наполеон.

Унтер-офицер побледнел:

— Сир…

— После.

Бедняга убрал пистолет с бережностью.

— Пленных готовить к отправке, — распорядился Наполеон, обращаясь к Даву.

— Будет исполнено, сир.

— О смерти короля Неаполитанского в войсках объявить чуть позднее.

— Понимаю.

Наполеон повернулся ко мне.

— Господин Саламандра, я хочу знать устройство «Улья» и подробности сообщения этой… драгоценности.

Я прикинулся ветошью.

— Ни один мастер не откроет свой секрет. А по поводу сообщения — не понимаю о чем речь.

Бонапарт медленно сжал кулак и разжал. Больше он на меня не взглянул. Н что-то бросил про то, что узнает все тогда другим способом. Свита покинула лазарет в гробовой тишине, французы расступались перед императором. Едва двери закрылись, жандармы вернулись на свои места,.

Даву смотрел вслед государю, потом повернулся к своим людям. Перед нами вновь стоял Железный маршал.

— Двое к Саламандре. Один к графу. Переводчик — неотлучно. Лекарям передать: утром оба должны быть готовы к осмотру. Посторонних вон. До особого распоряжения с пленными разговаривают только лекари и охрана.

Пока жандарм повторял приказ, врач помог Толстому лечь, Федор Иванович не сопротивлялся, видать силы иссякли.

Даву подошел к моей койке.

— Жить вы будете, господин Саламандра. Постарайтесь не добавлять лекарям работы.

После пистолета у лба даже суровый Даву казался едва ли не благодетелем.

— Это приказ или вы так заботу проявляете?

Маршал проигнорировал мой вопрос. Наполеон велел довезти пленника — Даву довезет.

Маршал вернулся к столу, офицер снова заскрипел пером. У моей койки вырос еще один караульный.

Толстой слегка повернул голову в мою сторону.

— Жив? — спросил он по-русски.

— Пока да.

Я ждал привычной порции яда: опять все рассчитал, кроме спасения своей шкуры. Толстой не говорил ничего лишнего.

Я думаю, что он не до конца понимает то, что поизошло.

За эти десять минут мир лучше не стал. Мюрат умер, Даву обложил нас караулом, впереди ждал Мальмезон под французскими штыками, а меня едва не пристрелили. Зато Толстой снова говорил со мной по-человечески, без желания придушить.

— Странный ты друг, Федор Иванович.

На его губах мелькнула слабая усмешка.

— Уж какой есть, Григорий Пантелеевич.

Он закрыл глаза, лекарь поправил одеяло, а я остался под присмотром конвоя, слушая команды французов.

Французы готовились к конвоированию. Ближе к закату Толстой потребовал карты, я всерьез заподозрил, что жар высушил ему мозги. Любой нормальный человек после всех этих событий будет рассчитывать как ему быть дальше, но это же «Американец». Федору Ивановичу понадобились колода и вино. Причем вино шло вторым пунктом, естественным дополнением к картам.

— Карты, господин граф? — Французский унтер переспросил, решив, что ослышался.

— Именно. Попроси я пушку, доктор наверняка расстроился бы.

Медик окинул Толстого подозрительным взглядом, покосился на меня.

— Полчаса. Никакого волнения.

— Полноте, доктор, карты без азарта напоминают молитвенник с картинками.

— Тогда пятнадцать минут.

Толстой прижал ладонь к груди с видом оскорбленной невинности:

— Признаю: французская медицина безжалостна, зато поразительно скора на решения.

Так началась его первая партия. Попытки бежать Толстого не интересовали. Он охотно примерил роль раненого русского аристократа, бретера и гуляки, которому смертельно скучно в лазарете. Роль была ему впору и надежно скрывала все, чего посторонним видеть не полагалось.

Колоду принес молодой лейтенант, рожа у него была такой, будто он выполнял поручение государственной важности. Следом приковылял капитан с рукой на перевязи. Караул у дверей насторожился, переводчик устроился поблизости. Врач занялся склянками, однако прислушивался к каждому слову.

Под плечо Толстой подложил скатанную шинель и устроился на боку. Дышал он с трудом.

— Господа, играть на деньги в нашем положении сомнительно. Я в плену, вы на службе, кругом одна неопределенность. Предлагаю ставить мелкие услуги и удобства.

— Какие именно? — оживился лейтенант.

— Свечу. Чистый стакан. Право официально назвать ваше пойло целебным отваром. Что-то подобное. Может сведения…

— Сведения? — Капитан недоверчиво приподнял бровь.

— Разумеется. К примеру, имя сегодняшнего начальника караула. Мне же нужно знать, кому высказать все, что я думаю о здешних подушках. Еще пригодился бы список тех, кто из вашей братии чаще жульничает. Для пленного сведения первой необходимости.

Французы переглянулись. Капитана забавляла бравада графа, лейтенант уже предвкушал легкую победу. Да и вытянуть больше информации от начальника Отряда, коим был Толстой, им нравилась. Правда, они не знали, что оба крупно просчитались.

Первую сдачу Толстой проиграл, что меня удивило. Такое ощущение, что он никогда прежде не держал карт в руках. Лейтенант сгреб взятку с детским восторгом.

— Рисковали вы зря, господин граф.

— Вся моя жизнь — сплошной риск, месье. Иногда даже с прибылью.

— За проигрыш расскажете мне русское ругательство. А то есть у меня ленивая лошадь. Хочется иногда сказать что покрепче.