Ювелиръ. 1812. Париж (СИ) - Гросов Виктор - Страница 31

Крох информации хватало, чтобы оценить последствия боя у гати. Штаб остался без Бертье, кавалерия — без Мюрата. Приказы теперь перечитывали по три раза. При упоминании Смоленска адъютанты все чаще оглядывались.

Толстой тем временем развлекал конвой.

На первой остановке он устроил скандал из-за «французской складки» на одеяле, якобы покушавшейся на его жизнь. На второй вытребовал вина для укрепления союза с медициной. На третьей научил караульного фразе с многоэтажным матом, выдав ее за высшее проявление доверия к человеку. Латур долго вслушивался, пытаясь обнаружить оскорбление императора, однако Федор Иванович с честнейшим лицом рассуждал о государственном благе, и полковник отступил.

На ночлеге снова появилась колода. Латур сперва упирался, потом Толстой объявил, что проверяет зрение после жара, а лекарь неожиданно поддержал пациента. Возле койки собрались лейтенант, капитан и переводчик. Под надзором охраны Федор Иванович лениво метал карты, делал нарочито глупые ходы и понемногу вытягивал нужные сведения.

— Господин переводчик, — протянул он, разглядывая даму, — ваш русский так же хорош, как французский, или польский все-таки роднее?

— Для службы хватает, месье.

— Значит, все сомнительные разговоры достанутся вам. Соболезную.

Переводчик ухмыльнулся:

— С вами, граф, до самого Вильно скучать не придется.

Толстой тут же забрал взятку.

— До Вильно, говорите? Отрадно слышать. Путь приобретает приятную определенность.

За четыре дня Федор Иванович выяснил, где меняют лошадей, как распределяют документы по курьерским пакетам и какого посыльного ждут французы. Когда разговор коснулся официальных каналов связи, Толстой проявил редкую осторожность, просто проиграл капитану монету и заговорил о парижских театрах.

Со мной удавалось перебрасываться парой слов на остановках, причем только по-французски. Жандармы и переводчик бдели.

— Латур с утра рвет и мечет, Григорий Пантелеевич, — громко заметил Толстой на одном из привалов. — Похоже, начальству нынче не спалось.

Для французов — брюзжание раненого барина, для меня — сводка.

К концу четвертого дня русская армия оставалась где-то в другой жизни. Нас увозили. Обыденность пугала, враг делал свою работу, каждый верстовой столб приближал поражение.

Вечером на постоялом дворе Толстой снова разложил карты. Усталость скрывалась все хуже, однако бросать начатое он не собирался.

Капитан кинул на одеяло монету:

— Ваша ставка, граф.

— Деньги скучны. Поставьте новость, которую все равно разболтаете после второй кружки.

Капитан помедлил.

— Ждем депешу от русского царя. Или ответ ему… В штабе только об этом и шепчутся.

Толстой медленно положил карту на матрас.

— Вот это серьезно.

Сдачу он выиграл, следующую картинно отдал капитану и принялся сокрушаться о потерянной монете. Я лежал в своей повозке и слушал тишину двора. На пятые сутки, когда колонна втягивалась на очередной постоялый двор, нас настиг курьер.

Полковник Латур вышел навстречу. Курьер спешился, передал пакет и доложил что-то вполголоса. До меня долетели обрывки про главную квартиру и русскую сторону.

Толстого занесли в дом, он сразу потребовал место подальше от сквозняков. К его выходкам французы притерпелись и почти перестали злиться. За картами Федор Иванович собирал вокруг себя много молодых офицеров.

Меня устроили у стены просторного зала. До койки Толстого оставалось добрых десять шагов. У входа встали жандармы, «переводчика» посадили чтобы он ловил каждое русское слово. В соседней комнате Латур вскрыл депешу.

Голоса оттуда доносились обрывками:

— «…о пленном русском офицере, именуемом Саламандрою…»

— Офицере? — переспросил кто-то.

— Здесь указано именно так.

Толстой перестал тасовать карты. Я продолжал изучать потолок.

— «Прапорщик Григорий Пантелеевич, — продолжали за стеной, — за отличие при особом деле и участие в пленении императора французов Высочайше произведен в штабс-капитаны…»

В соседней комнате сочно выругались. Латур зачитал снова — медленно, раздельно.

Вот так, штабс-капитан.

Со стороны выходило комично. Еще неделю назад я был прапорщиком и стоял на нижней ступени офицерской лестницы. Теперь государь одним росчерком перенес меня через несколько чинов за дело, которое закончилось французским пленом. Повышение с доставкой в клетку. Канцелярия моего прежнего века позавидовала бы такой издевательской точности.

Латур вышел к нам с бумагой в руке. Следом семенил гонец, за ним показался еще один офицер.

— Господин Саламандра. — Полковник остановился возле моей лежанки.

— Слушаю вас.

— Получена выписка из официального обращения русской стороны. Ваш государь запрашивает сведения о вашем состоянии и напоминает о правах пленного офицера.

На секунду Латур запнулся. Новый чин явно застревал у него в горле.

— В документе указано, что вы произведены в штабс-капитаны.

Я выдержал его взгляд.

— Благодарю за известие. В нынешних обстоятельствах это звучит особенно торжественно.

Полковник принял иронию, ума ему хватило понять, кому она предназначалась.

— Отныне врач будет записывать ваше состояние дважды в день. Состав конвоя останется прежним. Обращение — согласно вашему чину.

Вот и весь прок от повышения. Врач чиркнет лишнюю строку в журнале, жандарм проверит замки, Латур запечатает пакет. Беречь станут старательнее, стеречь плотнее. Александр Павлович добился главного: французы официально признали, что везут русского офицера, награжденного за событие, которое Империя предпочла бы вычеркнуть из истории.

Толстой слегка повернул голову:

— Мои поздравления, Григорий Пантелеевич.

Я хмуро покосился на друга.

— Согласись, штабс-капитан под караулом выглядит солиднее прапорщика.

— Твое умение утешать не знает границ.

— Да на здоровье. Его у меня с избытком, этого умения.

Во взгляде Федора Ивановича сквозило редкое тепло. Для него депеша значила гораздо больше, Александр официально признал наш успех. Иван, Фигнер, Пахомов, все ребята из Отряда — их подвиг не объявили случайной стычкой и не спрятали в дальний ящик. Государь назвал пленение Бонапарта «особым делом» и выписал награду так, чтобы французы подавились.

Мне от этой чести стало неловко, Толстой, напротив, словно ожил. Люди его времени принимали государевы знаки проще: раз успех отмечен, значит, кровь с пользой пролита.

Вечером Толстой выторговал очередную партию, Латур разрешил. Возле койки графа снова собрались капитан, лейтенант и поляк. Я лежал поодаль. Караульный следил, чтобы штабс-капитан отдыхал, то есть не подслушивал.

— Ваш император весьма дерзок, граф, — нарушил молчание капитан.

Толстой лениво выложил карту.

— Наш император предельно вежлив.

— Он жалует чин за похищение нашего государя.

— А ведь хорошо, что ограничился штабс-капитаном. Мог бы и в генералы произвести.

Лейтенант поперхнулся вином.

Капитан сдал карты резче. Он проиграл очередную партию. Толстой попросил выигрыш — сообщить что-то, что его удивит. Капитан не подвел:

— Говорят, вместе с этой бумагой о назначении, пришли вести о мире.

Глава 14

Мы плелись еле-еле. Хваленый французский порядок трещал по швам, все чаще грызлись возчики, перед каждой рощицей жандармы нервно дергались. На привалах Латур сперва расставлял караулы и лишь потом подпускал ко мне лекаря. Переводчик вовсе прилип к повозке намертво. Видать, получил приказ ловить каждый мой вздох — вдруг пленный штабс-капитан надышит им план побега.

Комедию с полутрупом приходилось тянуть дальше. Рана, конечно, не сахар, на ухабах бок ныл, зато тело понемногу оживало. Правую руку я уже поднимал без трясучки, мог опереться локтем о борт, а подлови подходящий миг — и сел бы сам. Конвою хватало прежней картинки: ценный пленный и раненый ювелир.