Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 25

— А чего ему сделается. — Толян фыркнул. — Ему Люда опять писала. Прислала фотографию пирога и подпись: «А вот чем я встречаю дорогих гостей». Серёга полдня ходил и спрашивал у всех, считается ли он дорогим гостем, если ни разу не соглашался приехать. Дима ему сказал, что по тарифу Люды все мужики до пятидесяти — дорогие гости, а после пятидесяти — очень дорогие. Серёга теперь ждёт полтинника как амнистии.

— Передай ему: амнистия не поможет, у Люды гибкая тарифная сетка.

— Передам, пусть готовится. Всё, шеф, до завтра. Девять, кафе, ты угощаешь. Я это письменно зафиксировал, между прочим.

В Лерин дом я приехал в ранних сумерках. День, начавшийся с чертежей Ройтмана, заканчивался списком на завтра: Подольск, подписи, пробный пуск мойки. Где-то между этими строчками лежал ещё час темноты в зеркальной коробке — маленькое, глупое приключение, из которого я, кажется, вынес больше, чем из иных переговоров. В коробке не работали ни деньги, ни интерфейс, ни легенды. Работал кулак, стучащий в дверь, и человек за дверью, которому не лень отозваться.

На этом фундаменте, если разобраться, держалось всё остальное.

Толян ждал меня у кафе возле подольского МФЦ и выглядел непривычно парадно: спецовка на нём была свежая, глаженая, с ещё заводскими заломами на рукавах. Под мышкой он держал канцелярскую папку на кнопке, держал так, как носят награды.

— Ты чего при полном параде? — Я пожал ему руку. — У нас подписи, а не смотр.

— Документы подписывать в мазуте — примета плохая. — Толян сказал это со всей серьёзностью. — Я в костюме, если хочешь знать, два раза в жизни был: женился и в суде сидел свидетелем. Оба раза потом долго расхлёбывал. Так что спецовка. Но чистая. Компромисс.

В кафе мы заняли столик у окна. Я заказал нам по большому завтраку — Толян попытался ограничиться кофе, был подавлен авторитетом и сдался. Пока несли, он выложил из папки бумаги, разложил их веером и накрыл ладонью, как крупье.

— Значит, смотри, шеф. Порядок такой. Сначала трудовые по Грише и Сане, там всё готово, от них подписи есть. Потом бумаги по мойке. А потом… — он выдержал паузу и посмотрел на меня исподлобья, — потом ведомость. Которую ты зажал.

— Которую я подготовил, — поправил я. — Начнём с неё, чтоб ты не ёрзал. Ты весь завтрак проёрзаешь, знаю я тебя.

Я достал из своей папки два листа и положил перед ним верхний. Толян вытер ладони о штанины — жест был из старой жизни, из гаражной, где к бумаге полагалось прикасаться чистыми руками, — и взял лист.

Читал он медленно. Дошёл до своей строки, остановился. Перечитал. Сложил лист пополам, разгладил сгиб ногтем большого пальца — раз, другой, — потом развернул обратно и перечитал третий раз. За окном проехала маршрутка, в кафе зашипела кофемашина, а Толян всё смотрел в цифру.

— Шеф. — Голос у него сел на полтона. — Ну ты это.

— Подписывай давай. Остынет всё.

— Тут в полтора раза, Гена. — Он назвал меня по имени, что случалось у него раз в квартал, по большим поводам. — В полтора. Я считать умею.

— Умеешь. А теперь посчитай другое: сколько сервис сделал за последние полгода и чьими руками. Ты у меня начальник производства, Толь, де-факто уже давно, теперь будет и де-юре, там ниже написано. Должность, ответственность, процент. Читай до конца.

Он дочитал. Аура его — я старался не смотреть, но такое не выключается — полыхнула чистым золотом, а под золотом легла широкая сапфировая жила, глубокая и спокойная. Достоинство. У этого цвета вкус тёплой карамели с дымком, и я запил его кофе, чтобы не расчувствоваться самому.

— Начальник производства. — Толян произнёс это слово по слогам, на пробу. — Мужики же засмеют.

— Мужики выстроятся в очередь к твоему окошку за нарядами. Насмеются в очереди, ничего.

Он подписал. Ручку держал бережно, расписался дважды — на ведомости и на допнике, — и убрал свой экземпляр в папку с такой аккуратностью, будто вкладывал в неё стекло. Потом посмотрел на меня и сказал просто:

— Спасибо. Я жене вчера сказал: не знаю, чего шеф выдумал, но у него глаза хитрые. Она говорит: хитрые глаза при честных руках — это к премии. Мудрая у меня жена.

— Мудрее нас двоих вместе. Давай Гришу с Саней.

С кузовщиками всё прошло буднично: договоры были вычитаны Ройтманом, подписи стояли, оставались моя подпись и печать. Два человека с руками из нужного места переходили из серой зоны в белую, с отпусками и стажем, и я в который раз отметил, как дёшево на самом деле стоит порядочность работодателя: копейки сверху и немного канцелярской возни.

Третьей стопкой шла мойка. Тут Толян заметно заскучал, и я его понимал: документы по воде — жанр на любителя.

— Короче, по бумагам так, — сказал я, листая. — Очистные у нас замкнутого цикла, оборотное водоснабжение, слив в канализацию только с фильтрацией. Договор на утилизацию отработанного масла и шлама подписан, санитарные нормы по мойкам Ройтман сверил лично, разрешительные письма получены все. Работаем в белую, придраться не к чему. Если приедет любая проверка — а она приедет, город у нас гостеприимный, — папку в руки и чай предлагай.

— Это я умею. — Толян оживился. — Чай у нас теперь из термопода, между прочим, статусный. Слушай, а очистные эти… они правда чистят или как обычно?

— Правда чистят. Я специально брал контур с запасом. Знаешь почему? Потому что первый, кто напишет на нас жалобу «мойка льёт грязь в землю», будет человек Орлова или Дроздова, неважно. И комиссия, которая приедет по жалобе, должна уехать с пустыми руками и лёгким чувством неловкости.

— Умеешь ты испортить радость от техники, шеф. — Толян вздохнул. — Я думал, мы воду бережём. А мы, оказывается, обороняемся.

— Одно другому не мешает. Оборона — это когда бережёшь то, что любишь.

Телефон зазвонил, когда нам несли добавку кофе. Панкратов. Я показал Толяну палец — минуту — и вышел на крыльцо.

— Здорово, бродяга бездомная, — сказал Серёга вместо приветствия. — Как живёшь-можешь?

— Это ты к чему?

— К тому, что домой попасть не можешь, вот к чему. Сколько уже по чужим подушкам?

— Ну, слава богу, есть где жить. И с кем.

— Вот про «с кем» я очень надеюсь когда-нибудь услышать подробности. Лично и с деталями. — Он хмыкнул и сменил тон на деловой. — Ладно, я чего звоню-то. Ориентировку по тебе сняли, Ген. Совсем, даже знакомые менты говорили что из условной сводки убрали. Слушок прошёл, что нашему депутату его же адвокаты мозг вправили: объяснили, чем ему эта самодеятельность с ориентировками на живых людей светит. И он заднюю включил. Так что можешь домой ехать смело. Хоть на своей белой, хоть на телеге.

Я стоял на крыльце подольского кафе и чувствовал, как внутри распускается узел, который я уже перестал замечать, — так свыкаешься с камешком в ботинке, что вспоминаешь о нём, только вытряхнув.

— Вот спасибо тебе, дружище.

— Спасибом не отделаешься.

— Сочтёмся. Ты ж меня знаешь.

— Знаю. — В трубке помолчали. — Но не думай, что только поэтому тебе звоню. Всё, Ген, бывай. И это… поаккуратнее там. Ориентировку сняли, а память у людей осталась.

Я вернулся за столик и, наверное, что-то такое у меня было с лицом, потому что Толян отставил чашку.

— Хорошие новости, шеф?

— Домой мне можно. — Я сел и сам удивился, как просто это прозвучало. — Представляешь. Сколько уже не был.

Бездомным я был условным: жил у любимой женщины, загорал на островах, страдал, прямо скажем, с комфортом. Но своя берлога — это своя берлога, и запрет на неё грыз меня всё это время тихо и въедливо, как ржавчина порог. Теперь запрет сняли, и мне немедленно, по-детски, захотелось туда. Проверить почтовый ящик. Потрогать свой диван с пружиной. Убедиться, что кактус на подоконнике пережил моё отсутствие — он переживал и не такое.

— Так поехали, — сказал Толян. — Чего сидим?

К часу дня мы вернулись на Московское шоссе, и я ещё с поворота увидел, что у мойки собрался народ.