Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 24

Я спрыгнул на площадку второго этажа и с наслаждением расправил плечи. Свобода на вкус оказалась пыльной и прекрасной.

— Долго он у вас так развлекается? — Я кивнул на лифт.

— Так с зимы чудит, — охотно поделился механик. — Плата у него глючная, мы её уже три раза протирали. Заказчику говорим: менять надо. А заказчик говорит: диагностируйте дальше, замена дорогая. Вот и диагностируем. Четвёртый месяц.

Я достал визитку и протянул ему.

— Держите. «Диагност», Серпухов. Мы, конечно, по машинам, но подход у вас родной: у нас тоже полгорода просит «посмотреть, только чтоб бесплатно и навсегда». Будете в наших краях — заезжайте, хоть посмеёмся.

Механик прочитал, хмыкнул на слогане.

— «Видим насквозь». Солидно. А лифты берёте?

— Лифты у нас сами кого хочешь берут. В заложники.

Лера перехватила меня на лестнице — сбежала с третьего этажа, деловой костюм при этом сидел на ней как ни в чём не бывало, а вот лицо смеялось уже открыто.

— Нет, ну ты даёшь. Маша видела в окно, как во двор заходил лифтёр, и говорит: а это не к вашему ли? Я звоню — ты недоступен. Ташкент слушал одним моим ухом, вторым я слушала Пал Семёныча в коридоре. Он всем рассказывал, что «мужик в лифте попался спокойный, культурный, а механик добавил, что не то что дама с Якиманки».

— Передай Пал Семёнычу, что мужик оценил борщ по достоинству. Выдержанный борщ, минут на сорок.

— Кошмар какой. — Она отсмеялась и посерьёзнела. — Слушай, а правда, ты как? Час в тёмной коробке — это не шутки.

— Нормально. Пообщался с интересными людьми через дверь, пересмотрел приоритеты, полюбил лестницы. Лер, мне ехать надо, я и так на час выбился. Вечером приеду, всё по плану.

Она проводила меня до дверей, и уже на пороге сказала вслед:

— Между прочим, ты первый известный мне мужчина, который застрял в лифте и не рассказывает, как он там всё починил голыми руками.

— Чинить лифт изнутри — это как учить пилота через дверь кабины. Я стучал. И стучал виртуозно.

В машине я первым делом глянул на пропущенные. Лера, четыре штуки. Толян. И номер без подписи, который я знал наизусть и в контакты принципиально не заносил. Захаров.

Захарову я перезвонил, отъехав от Полянки и встав у набережной. Разговоры с этим человеком требовали неподвижной машины: он умел вставлять в паузы такое, отчего дёргалась нога на педали.

— Геннадий. — Голос у майора был вечный, без времён года. — Недоступны были. Дела?

— Технические. Висел между этажами.

— Бывает, — сказал Захаров так ровно, будто я отчитался о погоде. — Я коротко, по двум пунктам. Пункт первый. Помните, я вам говорил про лодку, которую не надо раскачивать под известным вам депутатом?

— Помню. Вы просили не переходить дорогу.

— Просил. А вы раскачали так, что она черпает бортом. Развод, раздел, записи эти ночные. — Он сделал паузу, и я приготовился к неприятностям. — Но знаете, Геннадий, что любопытно. Раскачали вы её в правильную сторону. Там, — слово «там» он произнёс без нажима, как произносят название учреждения, которое не нуждается в названии, — довольны. Наблюдают за развитием с интересом.

— То есть позиция невмешательства. Пока это выгодно.

— Примерно так, Геннадий. Примерно так.

— И на том спасибо. — Я смотрел на реку за лобовым стеклом. Вода шла серая, ровная, по-захаровски. — Что по основной теме?

— По основной ждут. — Пауза у него вышла длиной ровно в один мой невысказанный вопрос. — Ждут его ошибку. Люди в его положении ошибаются на суете: лишний перевод, лишний звонок или рейс бизнес-джета. А он как будто чувствует. Затихарился. Аккуратный стал, как первоклассник в сентябре. Ничего, Геннадий. Сентябрь длинным не бывает.

— У меня для его суеты припасено кое-что, вы знаете.

— Могу только догадываться. Держите при себе, время не пришло. — В трубке что-то шевельнулось, то ли бумага, то ли ветер. — И последнее. Двадцать девятого числа в известном вам суде будет людно. Вас там быть не должно. Совсем. Ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив. У вас на лице написано слишком много интересного для тамошней публики.

— Понял. Меня там нет.

— Вот и славно. Работайте, Геннадий. У вас, говорят, мойка открывается. Хорошее дело — мойка. Чистота.

Он отключился первым, как всегда. Я посидел, послушал, как остывает двигатель. Разговоры с Захаровым оставляли послевкусие морской гальки: гладко, прохладно и непонятно, что под ней.

Аналитик внутри тем временем разложил услышанное по полкам. Полка первая, приятная: наверху довольны, значит, в ближайшее время меня не тронут и Дроздова доедят без моего участия. Полка вторая, рабочая: голосовые Каспаряна остаются в сейфе до сигнала. И полка третья, тревожная, самая верхняя: «затихарился». Артур, которого я знал много лет, затихал дважды. Первый раз — перед тем, как съесть долю Бельского. Второй — перед Мальдивами. Тишина у этого человека была агрегатным состоянием атаки. Экспертиза по письмам шла где-то в лабораториях, результат мог лечь на стол любой стороне и в любой день, и что Артур делал в своей тишине все эти недели, не знал, похоже, даже Захаров.

Я попробовал прикинуть за него, по старой памяти. Если бы я был Артуром — от этой конструкции меня каждый раз слегка мутило, но она работала, — я бы сейчас параллельно вёл два процесса. Публичный: юристы, экспертиза, заявления для прессы, поза оскорблённого партнёра. И тихий: список людей, у которых письма могли появиться физически. Почтовые штемпели, каналы доставки, посредники. Серик со своей конторой на Земляном Валу сидел где-то в середине этого списка, и оставалось надеяться, что сидел он там глубоко и неприметно. Дёргаться было поздно и вредно: любое моё движение в ту сторону рисовало стрелку на карте. Правильная тактика называлась скучно — жить свою жизнь. Мыть машины, подписывать ведомости, жарить шашлык. У скучной тактики имелся единственный недостаток: от неё сводило скулы.

Я вырулил на Садовое и, пока полз в потоке, набрал Дубки. Трубку бабушка взяла на пятом гудке, запыхавшаяся.

— Геночка! А я в огороде. Ты чего среди дня?

— Соскучился среди дня. И новость у меня: молоко доехало до адресата. Адресат просил передать, что тронут. Дословно.

— Тронут он. — По голосу я слышал, как она улыбается и как одновременно поджимает губы для строгости. — Ты ему скажи: пусть банку не вздумает возвращать пустую. Банка с возвратом — это к ссоре, а банка с гостинцем — к дружбе. Пусть положит чего-нибудь своего, московского. Только не конфет, их мне ты возишь.

— Передам. У него, боюсь, кроме промышленных фильтров, ничего своего нет.

— Вот фильтр пусть и кладёт! — Бабушка развеселилась. — У меня труба над печкой гудит, может, его фильтры помогут. Алиса, кстати, тебе кланяется. Мы с ней вчера твою мойку обсуждали. Она говорит: рентабельность у мойки выше, чем у шиномонтажа. Умница, всё-то она знает. Я ей говорю: рентабельность рентабельностью, а руки у внука золотые, это поважнее будет.

— И что Алиса?

— Согласилась! А куда она денется.

Разговор занял восемь минут, и после него Садовое кольцо сделалось заметно менее серым. Я довёз эту лёгкость до Варшавки, где позвонил Толян — голос у него был торжественный, как у диктора на параде.

— Шеф! Ну чего, стапель встал! Красавец, немец, Гриша вокруг него ходит кругами и гладит. Саня уже нашёл, чего покрасить, у Палыча капот «Нивы» облез, будет учебное пособие. Завтра-то в Подольск едем? Бумаги я собрал все, папку завёл, как ты учил: сверху опись.

— Едем. В девять в кафе возле МФЦ, не завтракай, я угощаю.

— О как. Ты только это, шеф… — Толян замялся, и сквозь телефон я почти видел его прищур. — Ведомость мою смотрел? А то мужики спрашивают, а я хожу важный и ничего не знаю. Надоело важным ходить.

— Смотрел. Завтра узнаешь. Скажу одно: важным ходить тебе понравится.

— Ну ты и жук, шеф.

— Учусь у лучших. У тебя вон опись сверху. Что там Серёга, кстати? Живой?