Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 23

— Всё, у меня Ташкент. — Она поднялась и поцеловала меня коротко, по-рабочему, но ладонь на моей груди задержала на секунду дольше делового формата. — До вечера. И это. Спасибо за вчерашнее. За разговор. Я сегодня полдня хожу и улыбаюсь, коллектив уже строит версии.

— Пусть строят. Скажи, что нашла дешёвую логистику.

— Я так и сказала! Не поверили. Говорят, у меня лицо, как будто логистика бесплатная.

Вниз я поехал на лифте. Решение выглядело невинно: лестница в особняке была парадная, но узкая, а лифт — новенький, зеркальный, с табличкой о последнем техосмотре. Табличке я поверил. Диагност называется.

Между третьим этажом и вторым кабина мягко дёрнулась и встала. Свет мигнул, погас, и вокруг наступила полная, вагонная темнота.

— Приехали, — сказал я вслух.

Голос прозвучал буднично, и это меня приободрило. Я нащупал панель, надавил на кнопку первого этажа. Без результата. Кнопка вызова диспетчера под пальцем утопилась с честным щелчком, динамик над ней отозвался шорохом и замолчал навсегда. Я достал телефон. Экран вспыхнул ослепительно, как прожектор, и сообщил мне удивительное: сети нет. Столбик индикатора показывал одну палку, которая на глазах передумала и исчезла. Интернет отсутствовал как явление. Звонок Лере оборвался, не начавшись, с коротким «сеть занята». Сообщение повисло с часиками.

Центр Москвы. Пятьсот метров до Кремля. Связи — как на дне Марианской впадины.

Я посветил фонариком по кабине. Зеркала отразили мужчину в приличной рубашке, с филиппинским загаром и выражением глубокой задумчивости на лице. Мужчина выглядел как человек, у которого всё под контролем. Мужчина врал.

Тело отреагировало раньше головы, как это у нас с ним заведено. Плечи свело, дыхание укоротилось, и откуда-то из глубины поднялась глухая, дословесная тоска замкнутого пространства. Я знал её источник. Гена двадцать лет крутил баранку по открытым трассам, зато Макс однажды остался без воздуха на двадцати трёх метрах глубины, и той истории моя нервная система не простила до сих пор. Смешной парадокс: тонул один, а клаустрофобия досталась обоим.

— Тихо, — сказал я нам обоим. — Здесь воздуха на сутки. Здесь второй этаж, под нами люди, над нами люди. Это Полянка, а не атолл Баа.

Помогло средне. Тогда я сел на пол — в зеркальном лифте это выглядело, наверное, величественно — и провёл инвентаризацию ресурсов. Телефон с фонариком и без связи. Визитки «Диагноста», семнадцать штук. Ключи. Жвачка. Интерфейс, от которого в лифте пользы, как от подзорной трубы в чулане: моя замечательная способность читала людей, а единственным человеком в радиусе действия был я сам. Себя я и без спецэффектов читал неплохо: страница первая — хочу выйти, страница вторая — см. страницу первую.

Оставался самый древний инструмент связи. Я развернулся и постучал в дверь кулаком. Три раза, потом ещё три. Звук вышел солидный, гулкий, двери отозвались железным эхом куда-то в шахту.

— Э-эй! Есть кто живой! Лифт застрял!

Шахта промолчала. Я выждал минуту и повторил. Потом ещё раз, уже с интервалами покороче, — и на этом присел обратно, потому что колотить без остановки означало сорвать голос за десять минут и оглохнуть самому.

Время в темноте течёт особенным образом: его становится много, и всё оно лишнее. По ощущениям прошло полчаса, телефон утверждал, что одиннадцать минут. Я успел передумать кучу полезного. Про то, что в прошлой жизни этот эпизод стоил бы кому-нибудь должности: один звонок помощнику, и через семь минут прибыла бы бригада с шампанским в виде извинений. Про то, что деньги — это, по сути, договор об очерёдности: тебя чинят первым. Здесь, между этажами, договор не действовал. Здесь действовала физика, а физике безразлично, сколько у тебя биткоинов.

На двенадцатой минуте — по телефонному времени — снаружи зашаркало.

— Хосспади, — сказал женский голос с той стороны. — Кто тут бухает в шахте?

— Никто не бухает! — Я вскочил. — Я в лифте застрял! Между вторым и третьим!

Пауза. Шарканье приблизилось.

— А чего вы туда полезли-то?

Вопрос был из разряда философских. Я честно подумал над ответом.

— Понадеялся на технику.

— А-а, — с пониманием протянул голос. — Ну сидите, не колотите только. Я щас Пал Семёныча кликну, техрабочего. Он с обеда придёт минут через двадцать. Или через сорок, как борщ пойдёт.

— А побыстрее никак? Может, аварийную службу?

— Так Пал Семёныч и есть аварийная служба, — логично ответил голос, и шарканье поплыло прочь.

— А вас как зовут⁈ — крикнул я вдогонку. Живой голос за дверью терять не хотелось.

— Зина! — донеслось уже издали, и я невольно улыбнулся в темноте. Мир любит такие рифмы: сидишь в западне, а спасать тебя идёт тёзка твоей бабушки.

Ожидание я решил провести с пользой и устроил себе сеанс дыхательной гимнастики: четыре счёта вдох, семь задержка, восемь выдох. Технику эту мне когда-то ставил инструктор по фридайвингу на Бали — за очень отдельные деньги и с очень отдельным пафосом. Он говорил: «Максим, паника живёт в выдохе, который вы себе не разрешаете». Тогда я счёл это дорогой болтовнёй. Сейчас, на полу лифта, болтовня работала безотказно, и я мысленно поблагодарил за ту науку.

Между седьмым и восьмым циклом пришла непрошеная мысль про Кирюшу — мальчика, который слышал брусчатку через колёса. Он жил в мире, где вибрация и ритм значили больше слов, и мир этот его не спрашивал, удобно ли ему. Я просидел в чужом для себя мире час, и меня уже потряхивало. Кирюша держался в нём годами и находил, чему улыбаться. Выносливость бывает очень разного калибра, подумал я. Моя — так, любительская.

Ещё вспомнился Токио, две тысячи восемнадцатый год, отель в Гиндзе. Там лифт застрял на сорок секунд, и за эти сорок секунд успело случиться следующее: голосовое оповещение на трёх языках, звонок менеджера мне на мобильный, извинения, комплимент от отеля в виде президентского люкса и бутылки, письмо генерального управляющего. Сорок секунд неудобства. Здесь шёл сорок пятый час… ладно, сорок пятая минута, а из сервисов мне достались Зина и надежда на борщ. И вот что странно: токийскую историю я забыл на следующий день, а эту, я уже чувствовал, буду рассказывать годами. Комфорт не запоминается. Запоминается Зина.

Я сполз обратно на пол и засмеялся. Смех в зеркальном лифте звучит стереофонически, рекомендую… хотя нет, никому ничего не рекомендую. Просто смеялся: над «щас кликну», над борщом, от которого зависела моя свобода, над всей конструкцией мироздания, которая с одинаковым равнодушием подвешивает между этажами миллиардеров и таксистов. Особенно если это один и тот же человек.

Пал Семёныч пришёл еще через пять минут — борщ, судя по всему, пошёл хорошо. Он погремел щитком в шахте, поругался на «энергетиков, которые опять чего-то жгут на подстанции», сообщил мне через двери, что «свет дали по всему дому, а лифт, зараза, на защиту встал», и вызвал механика.

— Вы там как вообще? — спросил он в порядке сервиса. — Воды не надо? Могу в щёлку просунуть трубочку.

— Спасибо, продержусь. Вы мне лучше скажите: часто он так?

— Кто, лифт-то? — Пал Семёныч задумался с хозяйской основательностью. — Да как сказать. При мне — раза четыре. До меня, говорят, чаще. Так что вам, считайте, повезло: попали в период стабильности.

Период стабильности. Я записал формулировку в копилку — рядом с «системой мотивации» бара, где платят, если люди досидят. Русский язык на моих глазах порождал определения точнее любой аналитики.

Механик ехал «с объекта на Ордынке». Ехал он так, как ездят все механики всех времён: неторопливо и с достоинством.

К исходу часа моего заключения снаружи наконец залязгало по-деловому. В щели между створками появился ломик, двери разъехались, и в проёме, на уровне моей груди, возник мужик в спецовке с налобным фонарём.

— О, — сказал он, оглядев меня. — Живой, сухой. А то в прошлом месяце на Якиманке дама три часа просидела, так мы её выносили вместе с истерикой. Прыгайте, тут невысоко.