Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 15

— Что конкретно он предложил?

— Оборотный заём на развитие под смешной процент, почти даром, плюс совместное участие в трёх тендерах: у него, говорит, административный ресурс, у меня производство и допуски. И опцион: если сработаемся, он входит в долю, четверть компании, по оценке «дружеской, не рыночной». — Дмитрий перечислял размеренно, по-инженерному, и только пальцы на чашке выдавали, что каждое слово он с позавчера обкатал в голове раз по сто. — По отдельности всё звучит разумно, Гена. Вместе — это поводок. Я это вижу. Но я ему обязан, понимаешь? И обязан не деньгами, деньги я бы вернул. Судьбой обязан. Если бы не он тогда, не было бы «РомТеха», да и меня самого, пожалуй, не было бы. Как отказать человеку, который тебя по-сути спас, — и не стать при этом свиньёй?

Он посмотрел на меня через стол, немолодой человек с моей горбинкой на носу, и в глазах у него стоял вопрос, с которым не ходят к юристам.

— Дай мне сутки, — сказал я. — Пока просто тяни время: ответов не давай, бумаг не подписывай, первым не звони и встреч не назначай. Если позвонит сам — ты думаешь, советуешься с юристом, у тебя тендер горит, любой предлог. Сутки, Дмитрий. Завтра к вечеру я приеду со своими соображениями.

— Соображения — это хорошо. — Он попытался улыбнуться. — А думать-то ты о чём будешь? Тут думай не думай, расклад простой: или должник, или свинья.

— Вот об этом и буду, — сказал я. — О раскладе. Мне он простым не кажется.

— И вот ещё что, — добавил он уже у двери, придержав меня за локоть. — Тамара приезжает в субботу. Я ей про эту историю ни слова, сам понимаешь, незачем ей переживать лишнее. А вот познакомиться бы вам — было бы здорово.

— Хорошо, Дмитрий я очень постараюсь в выходные заскочить к вам.

На этом и распрощались.

До машины я дошёл быстрым шагом, сел, но мотор заводить не стал. Посидел, глядя на вечернюю Профсоюзную. Аналитик внутри работал на полных оборотах и упирался в ту же стену, что до отпуска: в девяносто седьмом Орлову неоткуда было геройствовать бескорыстно, а районные банды не исчезают всей толпой от одного заявления районному майору. В этой истории был шов, я чувствовал его пальцами, как чувствуешь шпаклёвку под свежей краской на битой машине. Но чтобы найти шов, нужен был кто-то, кто помнит те годы не по газетам: по именам, по дворам, по кличкам, по слухам, которые тогда ходили между людьми.

Лере я позвонил с парковки.

— Лер, сегодня меня не жди. Поеду к бабушке в Дубки, заночую там, вернусь завтра.

— К бабушке — это святое. — На фоне у неё шуршали бумаги и чьи-то голоса: совещание досиживало последние минуты. — Гостинцы возьми, там в шкафу скатерть из ткани т’налак, пакет с манго и печенье это кокосовое. И магнит! Магнит с долгопятом — бабушке, я его для неё везла.

— А говорила — себе.

— Я говорила «посмотрим». Всё, целую, у меня тут поставщики недоплаканные. Бабушке привет, Алисе — поклон.

Она отключилась раньше, чем я успел удивиться тому, как естественно в её картине мира Алиса встала в один ряд с живыми членами семьи. Впрочем, в бабушкиной картине мира Алиса стояла там уже давно.

Я завёл мотор и вырулил на трассу. Дома у Леры я забрал гостинцы и поехал на юг.

Симферопольское шоссе к вечеру подсохло после дневного дождя, и машин было немного. Я ехал на сквозь длинные майские сумерки, мимо полей, где уже вовсю зеленело, и раскладывал по полкам день, который начинался с мангового острова в банковском приложении, а заканчивался фамилией Орлов в отцовском кабинете. Жизнь моя умела менять жанры без антракта, к этому я успел притерпеться. Новым было другое: теперь в этих жанрах играли люди, за которых я отвечал.

В Дубки я въехал на закате. Солнце садилось за дальний лес, деревня стояла в косом золотом свете, пахло дымком чьей-то бани, и у колодца две соседки обсуждали что-то важное, судя по жестикуляции — международное. Бабушка встретила меня на крыльце, в наброшенном на плечи платке, и обняла так, будто я вернулся с зимовки.

— Загорел-то, загорел! Максимка, тебя хоть в кино снимай. Проходи, у меня картошка томится и огурчики новые, первые с парника.

Следующий час принадлежал ей полностью, и я отдал его с удовольствием. Мы сидели на кухне под жёлтым абажуром, я рассказывал про остров: про Розу с её соусом, про Германа Аркадьевича с его ариями, про черепаху, про светящуюся воду. Бабушка слушала, подперев щёку, ахала в правильных местах и на светящейся воде прищурилась:

— Это ж надо. Море, значит, само светит. А родители говорили, что в войну светлячков ловили и в банку — вот тебе и лампа… Магнит-то давай сюда. — Она приняла долгопята, изучила его глаза и вынесла вердикт: — Ишь, глазастый. На домового похож, у нас в сенях такой жил, по маминым рассказам. Повешу на холодильник, пусть Алису сторожит.

Между картошкой и чаем прошла сводка местных новостей: соседка кота завела, тот уже освоился и дважды приносил ей мышей на порог, Маркиз оценил — «уважает, значит», крыша стояла как новая, а у соседки помидоры, вопреки Алисиному диагнозу, пошли на поправку: совестно видать стало, стала правильно поливать.

Алиса с полочки поприветствовала меня своим ровным голосом и доложила, что за время моего отсутствия бабушка прослушала две аудиокниги и выучила прогноз погоды на неделю вперёд. Бабушка отмахнулась: «Ябеда». Быт стоял на месте прочно, как печь, и я об него грелся.

После ужина, по заведённому порядку, вышли посидеть на лавочку у калитки. Вечер был тихий, тёплый уже по-настоящему, по-летнему. Над полем за деревней висел молодой месяц, где-то у соседей позвякивало ведро, пахло сиренью, растущей вдоль забора, и остывающей за день дорогой. Бабушка сидела рядом, сложив руки на коленях, и молчала со мной вместе, она это умела лучше всех известных мне людей.

— Ну, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — Теперь рассказывай, чего приехал среди недели. И не крути, Максимка. Ты весь ужин где-то в другом месте сидел, я же вижу: глаза сюда, а сам туда.

Скрывать от неё что-либо было занятием бессмысленным — проверено. Я рассказал в двух словах, без фамилий: у отца моего проблема. Есть человек, из бывших милицейских, большой начальник в прошлом. В девяносто седьмом он вроде как спас отцовское дело от бандитов, и отец тридцать лет живёт с чувством долга. А теперь этот человек пришёл за долгом: хочет войти в отцовский бизнес, и по всему видно — войдёт и подомнёт. Отец разрывается: отказать благодетелю не может, согласиться — значит потерять дело всей жизни.

Бабушка выслушала до конца, не перебив ни разу. Про то, какой именно это отец, она не переспросила: правду обо мне — всю, с самого дна — знала на этом свете она одна, и в её картине мира давно улеглось то, от чего у любого другого человека поехала бы крыша. Дмитрия Андреевича она заочно уважала, называла «твой инженер» и однажды сформулировала своё отношение исчерпывающе: мужик сына нашёл на старости лет, кем бы этот сын внутри ни был, — значит, Бог его наградил, а награду беречь надо.

— В девяносто седьмом, говоришь. — Она покачала головой. — Лихой год был. У нас тут тогда тоже эти ходили… быки-то эти. На рынке в Серпухове с тёти-Валиного лотка деньги брали, я помню, она плакала. И к совхозному ларьку ходили. Кабанова бригада, их все боялись.

Я сидел очень тихо: эту же кличку вчера назвал Романов — Кабан, вишнёвая девяносто девятая. Бабушкина память, цепкая, как репей, выдала её без всякого запроса.

— А милиция что? — спросил я осторожно.

— А что милиция. Милиция тогда сама у них вроде как на довольствии состояла, прости господи. — Бабушка поджала губы. — Их потом-то прижали, бандитов этих, к концу года уж, что ли… Громко было, по телевизору показывали, в газете писали. Мы радовались все. А вот кто прижал… — Она вдруг замолчала на полуслове.

Я ждал.

Бабушка сидела с полминуты неподвижно, глядя перед собой, и я почти слышал, как в её голове шуршат страницы за двадцать девять лет. Потом она вскинулась, хлопнула ладонями по коленям и поднялась с лавочки с решительностью, от которой скрипнула калитка.