Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 16

— Пошли-ка в дом. Что я, в самом деле, голову ломаю, когда у меня теперь эта умница на полке живёт. Она ж всё помнит, ей положено.

В доме бабушка подошла к подоконнику, поправила платок — она всегда прихорашивалась перед разговором с Алисой, я это давно заметил и никогда не комментировал — и произнесла торжественно, как в окошко справочного бюро:

— Алиса! А напомни-ка мне, старой, а то забыла. Вот банду эту, Кабанову, что у нас в районе лютовала, — её кто накрыл-то в девяносто седьмом году?

Колонка мигнула колечком. Я стоял у печки и не дышал.

— Нашла вот что, — ровно сказала Алиса. — По материалам газетных архивов: в сентябре тысяча девятьсот девяносто седьмого года в Серпухове и Серпуховском районе сотрудниками ФСБ и СОБРа была задержана организованная преступная группа Николая Свиридова по кличке Кабан. Задержание прошло в рамках федерального дела о хищении и сбыте оружия с военных складов. Операцию готовило и проводило областное управление ФСБ. В тысяча девятьсот девяносто девятом году участники группы получили сроки от восьми до пятнадцати лет. Хотите, прочитаю подробнее?

— Прочитай заголовок той статьи, — попросил я.

— «Конец кабаньего стада: область зачистили от оружейной ОПГ», — с готовностью процитировала Алиса. — Газета «Подмосковные вести», октябрь тысяча девятьсот девяносто седьмого года. В статье отмечается, цитирую: «Операция стала полной неожиданностью в том числе для местных правоохранителей».

— Погоди, умница. — Бабушка обернулась ко мне, торжествуя: её эксперимент сошёлся с первого запуска. — Вот! ФСБ брала, федералы. Я ж помню, что не наши: наших-то милицейских тогда самих трясли, у нас участкового поменяли после этого… Макс. Ты чего застыл-то?

Я стоял у печки, и внутри у меня с тихим щелчком вставала на место последняя шестерёнка.

— Алиса, — сказал я. — А уточни, пожалуйста: местная милиция в задержании участвовала?

— В найденных публикациях указано, что операция готовилась в режиме секретности, в том числе от районных подразделений милиции, в связи с подозрениями в утечках информации. Прямых упоминаний об участии сотрудников серпуховской милиции в задержании нет.

«В том числе от районных подразделений», «в связи с подозрениями в утечках» — эти две формулировки я мысленно подчеркнул жирным. Потом попросил Алису прислать ссылки на публикации мне на телефон — бабушка при этом посмотрела на колонку с гордостью, как на внучку-отличницу, — и сел за стол, потому что стоять с таким грузом расхотелось.

Расклад складывался сам, без усилий, как складывается пасьянс, в котором долго не хватало одной карты. Заявление Романова лежит у майора Орлова три недели без движения — потому что Орлов и не думает ничего делать, а возможно, и сам поглядывает в сторону Кабановой кассы. Потом федералы, втайне от местных, разом выносят всю бригаду по своему, оружейному делу. Для Орлова это гром среди ясного неба — и готовый подарок. Остаётся дождаться, пока уляжется пыль, вызвать напуганного благодарного инженера и со значением сказать: работа у нас такая. Ни одного прямого вранья — в этом и состояло особое изящество схемы. Он просто принял чужую работу на свой счёт и положил в блокнот вечного должника. Взнос нулевой, дивиденды — тридцать лет благодарности и четверть «РомТеха» на выходе.

— Максимка. — Бабушка села напротив, и голос у неё стал тихий и ясный. — Этот милицейский начальник из твоего рассказа — он ведь чужую славу тогда себе забрал, так выходит?

— Так и выходит, бабуль.

— И отец твой тридцать лет пустому месту кланяется. — Она покачала головой, и в глазах её стояло старое крестьянское презрение к такому сорту людей — вековое, глубже любой обиды. — Знаешь, как у нас говорили? На чужом горбу в рай въехать норовит. Ты отцу-то скажи. Только, Макс… — она накрыла мою руку своей лёгкой тёплой ладонью, — ты аккуратно скажи. Человеку тридцать лет веры разом отменят — это как пол из-под ног. Подстели чего-нибудь.

Я посмотрел на неё и в который раз подумал, что все мои аналитики, стратеги и Интерфейсы вместе взятые стоят дешевле одной бабушкиной ремарки.

— Подстелю, бабуль. Обещаю.

Уснул я в ту ночь не сразу. Лежал на печи, слушал, как потрескивает остывающий дом и как за стенкой бабушка бормочет сквозь сон что-то мирное, и думал о двух вещах попеременно. Первая была деловая: как подать отцу правду, чтобы она сломала долг, а не самого отца. Вторая была моя собственная, из застарелых: Лера, самолёт, тёмное море под крылом и «расскажу, когда закончится». Манильская история закончилась вчера утром, третьим траншем. Слово, данное над тёмным морем, вступало в силу, и оттягивать его исполнение можно было неделю, месяц — но не год. Я поймал себя на странном: мне впервые хотелось, чтобы этот разговор уже случился. Устал носить, вот что. Даже у вранья во спасение есть грузоподъёмность, и моя была выбрана почти до предела.

Спал я после этого крепко и без снов. Утром бабушка накормила меня оладьями, налила в банку молока «отцу передашь, магазинное у них там разве молоко — вода крашеная» — и перекрестила в дорогу вместе с машиной.

На крыльце, уже прощаясь, бабушка задержала мою руку в своих.

— Максим. Ты когда отцу будешь его тридцать лет отменять — ты рядом сядь, плечом к плечу. Через стол такое не говорят. — Она поправила мне воротник движением, каким поправляла, ещё в детстве. — И вот ещё. Ты уж реши сам, конечно. Только человек он, судя по всему, прямой, а прямому в кривой игре одна дорога — сломаться. Ты крутить умеешь, он нет. Вот и подумай, кому какую работу.

Я ехал потом и думал, что бабушка, не выходя из Дубков, за один вечер разобрала позицию глубже, чем я за сутки. Ещё с дороги я сделал один звонок — Ройтману, без подробностей: Герман Аркадьевич, на этой неделе мне понадобится ваша голова по чувствительному семейному делу, готовьте место в графике. Ройтман ответил, что чувствительные семейные дела — его любимый жанр после нечувствительных, и пообещал среду.

К Романову я приехал к полудню, предупредив звонком. Он открыл сам, вглядываясь в моё лицо ещё с порога.

— Есть новости, — сказал я. — Где у тебя компьютер? Показывать буду.

Мы сели в его кабинете, среди полок с технической литературой, и я разложил перед ним всё, что ночью проверил сам по бабушкиным ссылкам, а утром догнал по архивам: газетные публикации девяносто седьмого и девяносто восьмых годов, заметку областной газеты об операции ФСБ, судебную хронику девяносто девятого по делу Свиридова и пару поздних краеведческих статей. Там сходились даты, фамилии следователей, названия ведомств — и стояли слова «в режиме секретности от районных подразделений» в старом интервью начальника областного управления.

Романов читал молча и долго: возвращался к началу, перечитывал, листал туда и обратно, увеличивал шрифт. Руки его лежали на столе по обе стороны клавиатуры, и я видел, как пальцы правой начинают мелко подрагивать — он заметил сам, убрал руку на колено.

— Сентябрь, — сказал он наконец глухо. — Заявление я подавал в августе, числа двадцатого. А в конце сентября их взяли. Всё сходится по датам… — Он откинулся и посмотрел в потолок. — Он же ничего не сделал, Гена. Вообще ничего. Он мою бумагу в стол положил и ждал. А потом чужую работу мне продал за вечный долг.

— Похоже на то. Доказательств его бездействия у нас нет и не будет, но картина по открытым источникам однозначная: группировку взяли федералы, по своему делу, втайне от местной милиции. Твой майор узнал о задержании из сводки, как все.

— Тридцать лет. — Романов произнёс это ровно, по слогам, как читают показания прибора, в которые отказываются верить. — Я тридцать лет считал себя его должником. Я за него тосты поднимал, Гена. Про себя, но поднимал. Тамаре сколько раз говорил: не наговаривай на человека, он мне дело спас… — Он потёр лицо ладонями, сверху вниз, как смывают. — А она всё видела.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. Сапфировая толща ходила теперь крутыми волнами, и сквозь неё пробивался новый цвет — тёмно-красный густой гнев, какого я в этом спокойном человеке не видел ни разу. Гнев мне был понятен и даже полезен: он выжигал из отца тридцатилетнюю вину быстрее любых моих аргументов.