Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 18

— Ты странный, Вить, — сказал он. — Пошли обедать.

Они пошли. Краснов нащупал рукой листок в нагрудном кармане. Он там был.

Зайцев позвонил в цех на следующий день после отъезда делегации.

Краснов узнал об этом от Гаврилова — мастер подошёл в середине смены, сказал коротко: позвонил Зайцев из технологического, просил зайти, когда будет время, не срочно. Краснов кивнул. Гаврилов ушёл. Ни интонации, ни взгляда лишнего — просто передал.

Зашёл на следующий день, в обед.

Зайцев был в кабинете, что-то читал. Поднял голову, когда Краснов вошёл, кивнул на стул. Краснов сел. Зайцев отложил бумаги.

— Риччи, — сказал он.

— Да.

— Он написал отчёт по визиту. Нам прислали копию по соглашению — протокол обмена. — Зайцев помолчал. — Он там упомянул разговор с рабочим из цеха три. Данные по шероховатости, зависимость от режима СОЖ. Сказал, что данные интересные и что по схожей проблеме у них есть наработки, готов к обмену в рамках технического сотрудничества.

Краснов слушал.

— Итальянская сторона предлагает включить этот вопрос в повестку следующего визита, — продолжал Зайцев. — Или обменяться технической документацией по почте.

— Это хорошо, — сказал Краснов.

— Это хорошо, — согласился Зайцев. — Это также означает, что разговор, который состоялся в цеху три, теперь зафиксирован в официальном итальянском отчёте и будет известен всему заводскому руководству. — Пауза. — Включая тех, кто не знал о разговоре заранее.

Краснов понял. Зайцев имел в виду Фомина. И выше Фомина — директора завода, который получит отчёт.

— Я не планировал официального разговора, — сказал Краснов. — Он спросил — я ответил.

— Я знаю. — Зайцев смотрел на него без осуждения — скорее с тем же оценивающим интересом, что и в декабре. — Риччи знает, как задавать вопросы.

Они помолчали.

— Есть предложение, — сказал Зайцев. — От меня, пока неофициально. Ты сейчас — токарь, формально. Но то, что ты делаешь — это не только токарная работа. Данные, анализ, рацпредложения. — Он подождал, не дождался возражений, продолжил. — Технологическое бюро цеха три перегружено. Панков один не справляется. Я хочу предложить тебя на ставку технолога в это бюро.

Краснов сидел. Не торопился отвечать.

— Я хочу остаться у станка, — сказал он наконец. — Не полностью уходить.

Зайцев чуть приподнял бровь.

— Почему?

— Потому что то, что я делаю — я делаю потому что понимаю процесс изнутри. Если уйду от станка полностью, перестану понимать. — Краснов говорил ровно, не извиняясь. — Полставки в бюро, полставки на участке. Если это возможно.

Зайцев смотрел на него.

— Это нестандартно.

— Я понимаю.

— Зарплата будет неполная по ставке технолога плюс сдельная по токарному разряду. Сложно считать.

— Петухов посчитает.

Зайцев секунду смотрел — потом коротко выдохнул. Не смех, но близко к тому.

— Ладно, — сказал он. — Согласую с Фоминым и отделом кадров. Будут сложности — скажу.

— Спасибо.

— Иди. И принеси Панкову свою тетрадь с данными — пусть оформит как внутреннюю техническую справку. Официально. Чтобы это существовало как документ, а не как записи в кармане.

— Понял.

Краснов встал. Пошёл к двери. У двери Зайцев сказал — не останавливая, в спину:

— Климов сказал, что пробный прогон по СОЖ можно назначать. На следующей неделе подберём время.

Краснов остановился. Обернулся.

— Хорошо, — сказал он.

Вышел. Шёл по коридору и думал: два результата за один разговор. Место в техбюро — он не просил, это предложили. Пробный прогон по СОЖ — это значит, что рацпредложение, которое Фомин заблокировал в ноябре, будет проверено официально через три недели. Итальянцы ускорили оба.

Он не думал о Риччи с благодарностью — это была неправильная рамка. Риччи написал в отчёте то, что счёл нужным написать. Краснов сделал что-то такое, что Риччи счёл достойным упомянуть. Это был результат работы, а не везения.

Через два дня его вызвал Савельев.

Он ожидал этого — не сразу, но ожидал. Партком завода не мог не отреагировать на ситуацию, когда рядовой токарь оказывается упомянут в официальном итальянском отчёте. Это выходило за рамки обычного, а всё, что выходило за рамки обычного, попадало в поле зрения Савельева.

Кабинет парткома был в том же административном корпусе, что и технологический отдел, только этажом ниже. Краснов постучал, вошёл.

Савельев оказался другим, чем Краснов ожидал — не внешне, а по ощущению. Лет сорок пяти, прямая спина, спокойное лицо без лишних движений. На столе — папки, газеты, портрет Брежнева на стене за спиной, как положено, и ещё один портрет, меньше, — Ленин. Всё это было стандартным. Нестандартным был взгляд — не административный, не проверяющий. Думающий.

— Садитесь, Краснов.

Краснов сел.

— Я прочитал отчёт итальянской стороны, — сказал Савельев. — В той части, которая касается вас. — Он не открывал никакой папки, говорил без бумаг. — Расскажите своими словами, что произошло.

— Инженер Риччи остановился у моего станка. Задал технический вопрос про вкладыши. Я ответил. Он задал ещё вопросы. Мы разговаривали.

— О чём именно?

— О шероховатости поверхности вкладышей, о режиме СОЖ, о данных, которые я собирал по температурным зависимостям.

— Вы показали ему свою тетрадь.

— Показал.

Савельев помолчал.

— Это не было согласовано с куратором делегации.

— Нет, — согласился Краснов. — Куратор не запрещал показывать рабочие записи. Запрещалось обсуждать что-либо, не касающееся технологии. Я обсуждал технологию.

— Вы трактуете инструктаж в свою пользу.

— Я следовал инструктажу точно, — сказал Краснов. Не резко, ровно. — Если инструктаж имел в виду что-то другое — его нужно было сформулировать точнее.

Савельев смотрел на него. Краснов не отводил взгляд, не добавлял ничего лишнего. Это был момент, когда лишнее слово создаст проблему, а молчание — нет.

— Откуда у вас данные о режимах СОЖ? — спросил Савельев. — Вы токарь, это область технологов.

— Я читал техническую литературу. В библиотеке завода есть итальянские журналы по соглашению с Fiat, семьдесят первый — семьдесят четвёртый год. Там описана похожая работа. Я применил логику к своим условиям, проверил замерами.

— Журналы на итальянском языке.

— Технические тексты читать легче, чем художественные. Цифры, схемы, термины — это понятно в любом языке.

Пауза. Савельев взял карандаш, покрутил в руках, положил.

— Краснов, — сказал он, — я хочу понять одну вещь. — Он говорил медленно, как человек, который формулирует то, что давно обдумывает. — Вы работаете на этом заводе год с небольшим. За это время — три рацпредложения, одно из которых сейчас идёт на пробный прогон, визит к Зайцеву без согласования с Фоминым, разговор с итальянским инженером, который попал в официальный отчёт. Это много для токаря третьего разряда за год.

— Я работаю, — сказал Краснов. — Это то, что я умею делать.

— Вы понимаете, что ваша работа вызывает вопросы у некоторых товарищей?

— Понимаю.

— И?

— И стараюсь, чтобы мои действия были обоснованы и документально подтверждены. Рацпредложения — через Панкова и Петухова. Визит к Зайцеву — по его же рекомендации через регламент. Разговор с Риччи — в рамках инструктажа.

Савельев смотрел на него долго. Это была другая пауза, чем у Зайцева или Фомина — более напряжённая, с другим содержанием. Зайцев думал о производстве, Фомин — о равновесии. Савельев думал о чём-то, что Краснов не вполне понимал, и это было нестандартно.

— Вы в партии? — спросил Савельев наконец.

— Нет.

— Думали?

— Думал.

— И?

— Если это поможет работе — буду думать серьёзнее.

Это был правильный ответ — не потому что лицемерный, а потому что точный. Краснов действительно думал об этом. Членство в партии было инструментом, как и всё остальное. Отказываться от инструмента из принципа — глупость, если инструмент полезен.