Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 17

Через минуту невысокий что-то сказал. Переводчик шагнул ближе:

— Он спрашивает, какой у вас режим подачи на этой операции.

Краснов назвал цифры — обороты шпинделя, подача, глубина резания. Переводчик перевёл. Невысокий кивнул, записал что-то в блокнот. Потом снова сказал — переводчик:

— Он спрашивает, почему такой выбор подачи. По карте стоит другое.

— По карте стоит стандартный режим, — сказал Краснов. — Я работаю на пониженной подаче на финишном проходе, потому что у меня другой резец — другая геометрия кромки. Под мою геометрию этот режим даёт лучшую шероховатость.

Переводчик переводил. Невысокий слушал, не перебивая. Потом сказал несколько слов — переводчик:

— Он спрашивает, кто утвердил изменение режима.

— Никто. Это не изменение карты — это моя рабочая практика в пределах допустимых режимов.

Пауза. Невысокий посмотрел на деталь в лотке — взял, не спрашивая. Покрутил. Провёл ногтем по поверхности шейки, как делают люди, которые умеют читать поверхность на ощупь. Поставил обратно. Посмотрел на Краснова.

Сказал по-итальянски — коротко, одно слово или два. Переводчик замялся.

— Он говорит… — переводчик подбирал слово, — «bene». Хорошо.

Невысокий снова что-то сказал. Переводчик:

— Он спрашивает, у вас есть проблемы с вкладышами? Конкретно — с чистотой поверхности при холодном пуске.

Краснов остановил станок.

Это был не случайный вопрос. Это был вопрос человека, который сам над этим думал — или видел эту проблему на других производствах, или читал о ней, или пришёл сюда именно за этим. Проблема с вкладышами коленвала при холодном пуске была реальной — она проявлялась в повышенном износе на первых минутах работы двигателя, когда масляная плёнка ещё не установилась. Причина была в недостаточной чистоте поверхности вкладыша, которая упиралась в режим финишной обработки.

Краснов знал об этом из итальянских журналов. Но знал и из своей работы: он несколько месяцев замерял шероховатость своих деталей и видел, что стандартный режим не даёт стабильного результата в нужном диапазоне.

— Есть, — сказал он.

Переводчик перевёл. Невысокий чуть наклонился вперёд.

— Как решаете?

— Пока — своим режимом, на своём станке. Это не системное решение.

— А системное?

— Изменение режима подачи СОЖ на финишных операциях. Увеличение расхода и изменение угла подачи. У меня есть данные за четыре месяца — замеры шероховатости при разных режимах СОЖ. Зависимость устойчивая.

Переводчик переводил — медленно, он явно не успевал за технической стороной. Невысокий слушал, не дожидаясь конца перевода, поднял руку — стоп — и сказал что-то быстро. Переводчик пытался поймать.

— Он говорит… данные — это ваши личные данные?

— Мои. Из рабочей тетради.

— Он хочет… он спрашивает, можно посмотреть.

Краснов подумал секунду. Тетрадь была в кармане спецовки — он взял её утром, потому что собирался после обеда записать сегодняшние замеры. Не для этого взял, но она была.

Он достал. Открыл на нужной странице. Подал.

Невысокий взял тетрадь обеими руками. Смотрел — долго, не торопился. Переворачивал страницы назад, смотрел на более ранние данные. Что-то говорил тихо — не для перевода, себе. Потом поднял взгляд.

Сказал переводчику. Переводчик:

— Он говорит… это похоже на то, что они делали в Турине в семьдесят третьем году на линии двигателей. Там такая же зависимость. Они тогда изменили систему подачи — помогло.

— Я читал в Rivista Fiat, — сказал Краснов. — Семьдесят третий год, третий номер.

Пауза.

Переводчик перевёл. Невысокий смотрел на Краснова. Потом сказал что-то — коротко, без паузы. Переводчик:

— Он спрашивает… вы читали Rivista Fiat?

— В библиотеке завода. Они получали журналы по соглашению, семьдесят первый — семьдесят четвёртый год.

Переводчик переводил. Невысокий слушал. На его лице появилось выражение, которое Краснов видел редко, но знал хорошо — выражение профессионала, который встретил неожиданное. Не удивление — точнее. Пересмотр.

Они разговаривали ещё примерно двадцать минут. Краснов не считал — просто говорили, переводчик едва успевал, куратор стоял рядом с напряжённым видом человека, у которого что-то пошло не по программе. Они говорили про СОЖ, про геометрию резца, про температурные зависимости — Краснов достал ещё один листок из кармана, тот, который делал для Петухова, с кривой зависимости. Невысокий смотрел на кривую и кивал — не из вежливости, из понимания.

В какой-то момент невысокий сказал что-то длинное. Переводчик переводил долго, с паузами:

— Он говорит… что проблема, о которой вы говорите — она не только здесь. На нескольких заводах, где работает оборудование по лицензии Fiat, они видели похожее. Разные условия производства, разные материалы, но одна и та же точка — финишная обработка вкладышей. Он говорит… — переводчик запнулся, — он говорит, что не ожидал найти это здесь уже описанным с данными.

Краснов слушал. Не говорил ничего.

— Он говорит, — продолжал переводчик, — что у вас, наверное, есть контакт в техническом отделе Fiat в Турине. Если нет — он хотел бы дать.

Невысокий достал из кармана куртки небольшую карточку — не визитку, просто листок, сложенный вчетверо. Написал на нём что-то, протянул Краснову.

Краснов взял. На листке было написано по-итальянски — адрес, название отдела, имя. Марко Риччи, ufficio tecnico.

— Grazie, — сказал Краснов.

Риччи посмотрел на него — чуть дольше, чем нужно для вежливости. Потом кивнул. Повернулся к группе, которая уже уходила в следующий пролёт.

Куратор нагнал их быстро, что-то говорил вполголоса. Переводчик торопился следом. Делегация двигалась дальше по цеху.

Краснов стоял у станка. Смотрел на листок в руке. Потом сложил, убрал в нагрудный карман спецовки.

Он не будет писать по этому адресу. Это он знал уже сейчас — не потому что боится, а потому что переписка с иностранным техническим специалистом была советским рабочим если не запрещена, то достаточно сложна, чтобы создать больше проблем, чем пользы. Не сейчас, не с его позиции. Может быть — когда позиция изменится.

Листок он сохранит.

Он включил станок. Взял заготовку. Работал.

Примерно через час делегация заканчивала обход и двигалась к выходу. Краснов почувствовал на себе взгляд — обернулся. Фомин стоял у колонны метрах в пятнадцати, смотрел на него. Не на делегацию, не на цех — на него. Краснов встретил взгляд.

Фомин не сказал ничего. Повернулся и пошёл в сторону своего кабинета.

Краснов снял деталь. Промерил. Хорошая.

Он думал о взгляде Фомина — не с тревогой, с пониманием. Начальник цеха видел разговор. Видел тетрадь, которую Краснов дал итальянцу. Видел листок, который итальянец дал Краснову. Это был разговор, которого не было в программе визита, который длился вдвое дольше, чем любой другой разговор на обходе, и который куратор явно не вполне понял.

Фомин понял.

Это меняло что-то — Краснов не знал пока точно что. Не угрозу и не союз. Что-то третье. Новую конфигурацию, в которой Фомин видел Краснова иначе, чем три месяца назад, когда блокировал рацпредложение по СОЖ. Тогда — рабочий, который лезет не в свою область. Сейчас — человек, с которым итальянский инженер говорит двадцать минут и даёт листок с адресом.

Это был другой разряд. Не в тарифной сетке — в голове Фомина.

Колян подошёл после смены, пока Краснов убирал рабочее место.

— Ты чего с итальянцем так долго? — спросил он. Не завистливо, просто любопытно.

— Про вкладыши говорили.

— И чего?

— Похожие проблемы у них есть на других заводах.

— Ну и ну, — сказал Колян. — А листок чего дал?

— Адрес.

— Зачем?

— Если писать буду.

— А будешь?

Краснов подумал.

— Нет, — сказал он.

— Зачем тогда взял?

— Приятно было, что дал.

Колян смотрел на него секунду, потом засмеялся — добродушно, без иронии.