Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 9

— Николай, — сказал я, и голос у меня — у Стрешнева, у этого чужого баса — дрогнул, потому что я смотрел на этого мальчика и видел не чужого подростка, а человека, которого подвели. — Прости. Я нездоров последние дни. Голова… сам не свой. Но это — не оправдание. Забыть день рождения сына — недопустимо. И я прошу прощения.

Николай смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Удивление — да. Недоверие — да. Но ещё что-то. Потом я понял: он ждал этих слов всю жизнь. Не подарка. Слов. Потому что Стрешнев — настоящий Стрешнев — никогда не извинялся. Никогда. Ни перед кем. Это было записано в его характере так же прочно, как рыжая борода на его лице: купец первой гильдии, городской голова, — и извиняться? Перед кем? Перед мальчишкой?

А я — извинился. И этим сломал что-то в системе координат этого дома.

— С днём рождения, — сказал я и протянул часы. — Это тебе.

Николай посмотрел на часы. На золотую крышку. На вензель «НС». Взял — медленно, как берут вещь, которая может исчезнуть.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.

— Шестнадцать лет, — сказал я. — Серьёзный возраст.

Молчание. Потом Николай сделал что-то, чего я не ожидал: он поднял глаза — карие, материнские, — и сказал:

— Папа, с вами точно всё в порядке?

— Нет, — сказал я. — Не совсем. Но будет. Обещаю.

Он кивнул. Закрыл дверь. Я стоял в коридоре с пустыми руками и думал о том, что через стену — или через две стены, или через весь этот дом — Анна слышала каждое слово, и наверняка прямо сейчас вносит это в свой внутренний список: «отец извинился, отец подарил часы, отец сказал 'с вами точно всё в порядке?„, отец ответил 'нет“».

Она не пропустит. Она не пропускает ничего.

Я вернулся в кабинет. Сел. Посмотрел на досье, которое начал составлять. Добавил строчку:

Николай: любит, когда к нему относятся как к взрослому. Ждёт уважения, а не подарков.

Потом подумал и добавил ещё:

Анна: слышит через стены.

Вечером я сидел за столом с дневником и свечой и подводил итоги второго и третьего дня.

Царь мёртв. Новый царь — Александр III — на престоле. Через несколько недель начнутся аресты, циркуляры, ужесточение. Вся либеральная повестка — земства, суды, университеты — пойдёт под нож. Лорис-Меликов, последний реформатор при прежнем дворе, через месяц подаст в отставку, и её примут, и на его место придёт Игнатьев, а потом Толстой, и Победоносцев будет нашёптывать на ухо молодому императору, что Россия погибнет от свободы. Я знал это наизусть — весь график, всю хронологию, все имена.

Мне предстояло жить в этой хронологии.

Но прежде чем жить в ней — мне нужно было научиться жить в этом доме. Три дня — и уже три серьёзных прокола: чай из стакана, «Аня» вместо «Аннушки», грибы Николая, забытый день рождения. Четыре, если считать запонки. Пять — если считать неумение креститься вовремя. Анна ведёт счёт. Прохор ведёт счёт. Глафира — не ведёт, но передаёт информацию тем, кто ведёт.

Мне нужно было перестать допускать ошибки. А для этого — перестать быть Ракитиным и стать Стрешневым. Не формально — не подписями и не запонками, — а по-настоящему: знать каждую привычку, каждое лицо, каждую историю, которую знал настоящий Стрешнев. Выучить молитвы. Освоить перо. Запомнить, кто что ест, кто кого любит, кто кому должен.

Это была задача на месяцы. А у меня было — я чувствовал — дни. Потому что Анна считала. И рано или поздно её список станет достаточно длинным, чтобы она задала вопрос, на который у меня не будет ответа.

Я погасил свечу. За окном — тишина, темнота, далёкий лай. Где-то в городе — в домах, в трактирах, в казармах — люди говорили о мёртвом царе и о том, что будет. А я лежал в чужой кровати, в чужом теле, в чужой жизни — и знал, что будет. Знал на сто сорок лет вперёд. И от этого знания было не легче, а тяжелее — потому что знание без возможности действовать — это не сила, а пытка.

Впрочем, возможность действовать у меня была. Маленькая. Уездная. На двадцать пять тысяч человек и три тысячи рублей свободных средств.

Но — была.

Четвёртый день. Хватит прятаться.

Три дня я просидел в доме — изучал дневник, тренировал почерк, учил молитвы и привыкал к телу, которое с каждым утром слушалось всё лучше, но всё ещё было чужим, как костюм с чужого плеча. Три дня — и за эти три дня я узнал о Стрешневе достаточно, чтобы не путать имена детей, и недостаточно, чтобы не бояться выхода в свет. Но дальше тянуть было нельзя: городской голова, который четвёртый день не появляется в управе — тем более после убийства царя, когда весь город в трауре и ждёт от власти хотя бы видимости контроля, — это не странность, а повод для разговоров. А разговоры — последнее, что мне нужно.

Одевался я по-парадному — Прохор достал из шкафа то, что он назвал «присутственным сюртуком»: чёрный, суконный, строже повседневного, с тёмным жилетом и свежей сорочкой. Запонки я застегнул сам — пятая попытка за четыре дня, и наконец получилось с первого раза. Прохор одобрительно крякнул. Маленькая победа.

Ерофей ждал у крыльца с дрожками — как ждал, видимо, каждое утро, терпеливо, молча, в своём армяке и картузе.

— В управу, — сказал я.

Ерофей не удивился — это, в отличие от «прогулки по городу», было нормально. Мы поехали.

Городская управа Бережанска — она же ратуша, как её по старинке называли горожане — стояла на Соборной площади, в тридцати саженях от Преображенского собора. Я видел её вчера из дрожек: двухэтажное каменное здание с фасадом, который когда-то был жёлтым, а теперь стал цвета грязного песка, с облупившейся штукатуркой и трещиной, идущей от окна второго этажа до цоколя. Трещину заделали — серым, не в тон, — и заделка уже сама трескалась. Крыльцо — три каменные ступени, средняя выщерблена. Над входом — герб города: что-то с рекой и ладьёй, стёршееся до неразличимости.

Я поднялся по ступеням. Крыльцо скрипнуло — каменное крыльцо скрипнуть не может, значит, скрипнула деревянная площадка перед дверью. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медной ручкой, позеленевшей от времени.

Внутри пахло чернилами, плесенью и сушёными яблоками. Последний запах я тогда не идентифицировал — потом выяснил, что это Сычёв, который жевал сушёные яблоки непрерывно, как жвачку, и этот запах пропитал всё здание насквозь, от коридора до чердака.

Коридор: узкий, с низким потолком, побелённый известью, которая кое-где отставала хлопьями. Справа — дверь с табличкой «Канцелярия». Слева — лестница на второй этаж. Прямо — дверь в кабинет городского головы, и на ней — медная табличка: «Голова города Бережанска П. А. Стрешневъ».

Я заглянул в канцелярию. Три конторки — высокие, стоячие, из тёмного дерева, — и за каждой — писарь. Три человека, скребущие перьями по бумаге, с чернильными пятнами на пальцах и одинаковым выражением лица, которое я хорошо знал по нижнеярской администрации: «Мы здесь сидим, мы здесь пишем, и будем сидеть и писать при любой власти, потому что без нас ни один документ не будет оформлен, а без документов ничего не существует». Все трое подняли головы, увидели меня — и встали. Поклонились. Я кивнул и прошёл дальше.

Кабинет городского головы оказался комнатой примерно четыре на пять метров, с одним окном, выходящим на площадь. Стол — массивный, похожий на домашний, но побольше, — с зелёным сукном, чернильницей, стопкой бумаг. Портрет Александра II на стене — в траурной ленте, повешенной наскоро, криво. Шкаф с папками. Два стула для посетителей. И — карта. На стене, за стеклом, в деревянной раме: «Планъ уѣзднаго города Бережанска. 1863 годъ». Карта была старая, выцветшая, но читаемая — верхний город на холме, нижний город у реки, овраг между ними, пристань, слободки. Я уставился на неё и мысленно наложил то, что видел вчера из дрожек. Сошлось. Город за восемнадцать лет не вырос — или вырос так мало, что карта шестьдесят третьего года оставалась актуальной.

И тут в дверях появился Сычёв.