Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 10

Первое впечатление: маленький. Не просто невысокий — а именно маленький, как человек, который всю жизнь старался занимать как можно меньше места. Сутулый, лысеющий — остатки волос зачёсаны через макушку, как перекладина буквы «Г». Жиденькие бакенбарды — рыжеватые, редкие, как бы извиняющиеся за своё существование. Вицмундир — тёмно-зелёный, потёртый на локтях и воротнике, но чистый и аккуратно застёгнутый. Пенсне — на тонком носу, стёкла толстые, за ними — глаза, маленькие и внимательные, как у мыши, которая выглядывает из норы и оценивает обстановку.

И он жевал. Что-то мелкое, сухое — я потом увидел, что в кармане вицмундира у него лежал мешочек с сушёными яблоками, и он их грыз машинально, как другие грызут ногти.

— Павел Андреевич! — Голос у Сычёва был тоненький, осторожный, с тем уважительным «-с» на конце, который чиновники николаевской закалки прилепляли к каждой фразе, как почтовую марку. — Вы нынче к восьмому часу? Ничего не случилось-с?

Не «доброе утро». Не «рад видеть». А — «ничего не случилось». Потому что городской голова Стрешнев в управу к восьми утра не приходил. Никогда. Стрешнев приходил к полудню — и то не каждый день. Стрешнев подписывал что нужно, пил чай с баранками, обсуждал с Сычёвым текучку и уезжал к обеду. А тут — восемь утра, парадный сюртук и решительное выражение лица. Для Сычёва это было примерно то же, что для секретарши Лидочки в Нижнеярске — если бы мэр Геннадий Палыч пришёл на работу к шести и попросил годовой отчёт.

— Решил навести порядок, Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Покажите мне текущие дела.

Сычёв моргнул. Пенсне съехало. Он поправил его и моргнул ещё раз.

— Текущие дела-с?

— Текущие дела. Бюджет. Доходы, расходы. Подряды. Всё, что у нас есть по городскому хозяйству.

Сычёв смотрел на меня секунды три — и за эти три секунды я видел, как в его голове, за пенсне и сушёными яблоками, работает механизм, отточенный двенадцатью годами выживания в канцелярии: он оценивал ситуацию. Новый Стрешнев. Что-то изменилось. Что именно — непонятно. Опасно? Неизвестно. Вывод: выполнять, наблюдать, не высовываться.

— Как прикажете, Павел Андреевич-с. Сию минуту.

Он исчез и через десять минут вернулся с тремя папками — толстыми, перевязанными тесёмками, с надписями: «Роспись доходовъ», «Роспись расходовъ», «Подряды и обязательства».

Я развязал первую.

Бюджет города Бережанска на тысяча восемьсот восемьдесят первый год. Роспись доходов:

Сборы с торговых заведений — 14 200 ₽ Сборы с трактирных заведений — 6 800 ₽ Оценочный сбор с недвижимых имуществ — 9 400 ₽ Доходы с городских имуществ (аренда лавок, земель) — 4 600 ₽ Пошлины и мелочные сборы — 3 200 ₽ Пособие из губернского земства — 2 000 ₽ Прочие — 1 800 ₽

ИТОГО: 42 000 ₽

Расходы:

Содержание городского управления (жалование головы, членов управы, секретаря, писарей, служителей) — 8 200 ₽ Содержание полицейской части (городовые, квартальные) — 7 400 ₽ Содержание и ремонт городских зданий — 4 800 ₽ Содержание мостов, дорог, набережных — 3 200 ₽ Благотворительность (пособия, богадельня) — 2 600 ₽ Освещение города (фонари, масло) — 1 800 ₽ Содержание пожарной части — 3 400 ₽ Расходы по воинской повинности (квартирование) — 2 800 ₽ Городские сады и бульвары — 600 ₽ Прочие расходы — 4 200 ₽

ИТОГО: 39 000 ₽

СВОБОДНЫЙ ОСТАТОК: 3 000 ₽

Три тысячи рублей. На весь город. На все непредвиденные расходы, на все чрезвычайные ситуации, на всё, что может случиться с двадцатью пятью тысячами человек в течение года. Три. Тысячи.

В Нижнеярске резервный фонд составлял двести миллионов рублей, и этого вечно не хватало. А тут — три тысячи. Это зарплата двенадцати рабочих за год. Это десять коров. Это сто пудов муки. Это — ничего.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, не поднимая глаз от папки, — три тысячи свободных. На весь город. Это… нормально?

Сычёв пожевал яблоко. Поправил пенсне.

— Ну-с, обычное дело, Павел Андреевич. Не хуже других уездов-с. В Сызрани, сказывают, и того менее. А в Ставрополе Самарском — так и вовсе с дефицитом сидят.

Обычное дело. Конечно. Обычное дело — когда весь городской бюджет меньше стоимости одной приличной квартиры в Москве двадцать первого века. Обычное дело — когда на освещение города тратится тысяча восемьсот рублей, и на эти деньги нужно заправить маслом фонари, которых в городе — я потом посчитаю — сорок два, и половина из них не горит.

Я закрыл папку. Открыл вторую — «Подряды». Полистал. Мельников. Снова Мельников. Мельников на мощении, Мельников на ремонте, Мельников на поставке щебня. Единственный подрядчик на все городские работы. Монополия.

Закрыл. Открыл третью. Там было интереснее — или, вернее, печальнее: перечень городского имущества, зданий, сооружений. Ратуша — «требует ремонта фасада». Мост через Лесной овраг — «состояние удовлетворительное» (интересно, кто оценивал). Пожарная каланча — «требует осмотра». Колодцы — «четырнадцать, городские, из них действующих — двенадцать». Дамба нижнего города — одна строчка: «деревянная, без замечаний».

Без замечаний. Я вчера — позавчера — видел эту дамбу из дрожек, точнее, видел то место, где она должна быть: полоска потемневших брёвен вдоль берега, в подтёках и разводах, с торчащими из снега кольями. «Без замечаний» — это значит: никто не проверял.

Записываем. Отдельной строкой. С восклицательным знаком.

После обеда — который я пропустил, потому что вошёл в тот режим, который в Нижнеярске коллеги называли «Ракитин зарылся», а Марина, пока была женой, называла менее печатно, — я попросил Сычёва объяснить мне структуру городского управления.

Формально я это знал — из книг, из монографий, из «Городового положения» 1870 года, которое я мог бы процитировать кусками. Но одно дело — знать систему в теории, и совсем другое — видеть её в лицах.

Сычёв объяснял охотно — он был из тех людей, которые расцветают, когда их спрашивают о том, в чём они разбираются, и которые чахнут, когда их не спрашивают ни о чём. Двенадцать лет его не спрашивали — Стрешнев приходил к полудню, подписывал, уезжал. А тут — человек, который задаёт вопросы. Для Сычёва это было как дождь в пустыне.

Итак. Городская дума — тридцать гласных, избираемых на четыре года городскими обывателями с имущественным цензом. Собирается четыре раза в год — или по экстренному созыву городского головы. Из тридцати гласных — двадцать два купца (включая Гордеева, разумеется, и Морозкина, и ещё двадцать, чьи имена Сычёв перечислил, и я запомнил четыре, а остальные записал бы, если бы умел писать быстро), пять мещан, два дворянина (оба — мелкопоместные, живут в уезде, на заседания приезжают через раз) и один разночинец — аптекарь Лозинский.

Городская управа — исполнительный орган: городской голова (я), два члена управы и секретарь. Члены управы: купец Рыбин Захар Степаныч — шестьдесят два года, торговец мукой, глухой на левое ухо, на заседаниях засыпал с регулярностью часового механизма. И мещанин Тёркин Иван Фомич — сорок четыре года, владелец свечной мастерской, человек настолько безотказный, что голосовал «за» по любому вопросу, включая, вероятно, собственную казнь. Сычёв описывал их с тем тактичным ядом, который отличает хороших канцеляристов: ни одного прямого оскорбления, но после его описания оба выглядели примерно так же полезно, как мёртвый принтер.

Секретарь — сам Сычёв. Единственный профессионал во всей конструкции. Двенадцать лет, каждая бумага, каждая цифра, каждый долг и каждая обида — всё у него в голове и в папках. Незаменимый человек. И он это знал. И я это знал. И он знал, что я это знаю, — по тому, как я смотрел на папки и как слушал.

В подчинении управы: два чиновника торговой полиции (следят за весами и мерами на базаре), базарный смотритель (собирает плату за торговые места), смотритель городских зданий (один человек на все здания — теоретически), фонарщик (один — на сорок два фонаря). Итого — одиннадцать человек. Городской голова, два члена управы, секретарь, три писаря, два торговых полицейских, смотритель, фонарщик. Одиннадцать.