Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман - Страница 8

Молебен закончился. Люди расходились медленно, тихо, группами. Я кивал — направо, налево, — потому что меня узнавали, кланялись, и я должен был отвечать, а я не знал ни одного лица и ни одного имени. Улыбался сдержанно. Кивал. Говорил «Божья воля» — и это, кажется, было правильно, потому что люди кивали в ответ.

На выходе из собора — холодный воздух, мартовские сумерки, мокрый снег — я увидел Николая. Он стоял с двумя гимназистами, и лицо у него было серьёзное, взрослое, не мальчишеское.

— Папа, — сказал он, подойдя, — а новый государь — какой он? Вы знаете?

Я знаю. Я знаю о нём всё: и что он будет править тринадцать лет, и что он задавит всё живое в стране, и что он умрёт в Ливадии в девяносто четвёртом, и что после него придёт Николай, слабый и несчастный, который доведёт империю до конца. Но сказать я мог только:

— Говорят, человек твёрдый. Посмотрим.

Николай кивнул. Мы пошли домой — по тёмной Соборной улице, мимо масляного фонаря, который на этот раз горел, и жёлтый его свет дрожал в мокром мартовском воздухе.

Завтра у Николая день рождения.

Я этого не знал.

Утро третьего марта.

Я спустился к завтраку без десяти восемь — раньше, чем вчера, — и в столовой уже сидели оба. Анна — в обычном тёмном платье. Николай — в праздничной белой рубахе, с вышитым воротом, свежей, отглаженной, явно надетой не просто так.

— Доброе утро, — сказал я, садясь.

Николай посмотрел на меня. Ждал. Глаза — карие, живые, с золотыми крапинками, материнские, — смотрели с ожиданием. Он ждал чего-то. Чего-то конкретного, определённого, чего-то, что отец говорил ему каждый год в этот день, или не каждый, или хотя бы иногда, — а я не знал, чего именно, потому что в дневнике Стрешнева не было записи «3 марта — день рождения сына». Ни в одном году. Ни разу.

Пауза.

Я размешивал сахар в чашке — чай уже стоял, Глафира подала, — и чувствовал, как тишина густеет, как суп, который варится слишком долго.

— Аннушка, — сказал я, обращаясь к дочери, потому что молчание нужно было разбить, — передай, пожалуйста, хлеб.

Анна не двинулась. Она смотрела на меня — и в её глазах было что-то, чего я до этого момента не видел. Не настороженность, не наблюдательность — а холод. Ледяной, осознанный, направленный.

— Папа, — сказала она ровно, — вы забыли, какой сегодня день?

Пауза. Я посмотрел на Николая — на его праздничную рубаху, на его ожидание, на его глаза, которые уже начинали тускнеть, — и у меня внутри всё упало, потому что я понял, и понял на секунду слишком поздно.

— … Среда? — сказал я.

Тишина.

Николай побледнел. Медленно положил ложку на стол — аккуратно, точно, как кладут вещи люди, которые очень стараются не заплакать. Встал. Вышел из столовой. Шаги по лестнице — быстрые, вверх. Дверь — хлопнула.

Анна сидела напротив, и лицо у неё было белое.

— Николаю шестнадцать лет сегодня, — сказала она, и голос у неё был тихий и страшный, как голос человека, который давно копил слова и наконец решил их потратить. — Шестнадцать. Третьего марта. Как каждый год. Как всегда.

Пауза.

— Вы бы и маму забыли, — сказала Анна, — если бы она была жива.

Встала. Вышла. Я остался один за столом, с чашкой чая, с хлебом, которого никто не передал, и с пониманием того, что я только что сделал — не нарочно, не со зла, а от незнания, которое хуже злого умысла, — и что починить это будет труднее, чем дамбу.

Глафира стояла в дверях кухни. Я видел краем глаза: она видела всё. И к обеду об этом будет знать Прохор. А к вечеру — весь дом.

Я заперся в кабинете и провёл следующие три часа так, как должен был провести первые три часа в этом мире: изучая человека, в которого я превратился.

Дневник — перечитал заново, от первой до последней записи. Теперь — не выхватывая имена, а систематически: кто, когда, в каком контексте, какие отношения. Письма — из ящика стола, из бюро в спальне, из шкатулки. Визитные карточки — стопка, перевязанная лентой: купцы, чиновники, два адвоката из губернского города, земский врач какой-то. Каждую карточку я откладывал, запоминал имя, отчество, род занятий.

Но главное — шкатулка Елизаветы.

Она стояла на комоде в спальне — не та, из которой я доставал ключи, а другая: маленькая, палисандровая, с медной застёжкой. Внутри — вещи покойной жены. Нитка жемчуга — простого, речного. Прядь тёмных волос, перевязанная шёлковой нитью. Засушенный цветок — фиалка, бледная. И — сложенный листок бумаги, ветхий на сгибах.

Я развернул.

Семейная записка — рукой Елизаветы, тем же аккуратным женским почерком, каким было написано имя на обороте портрета:

Павлуша и Лизонька — венчание 12 октября 1860 г., Преображенский собор

Аннушка родилась 8 сентября 1861 г., крещена 15 сентября

Коленька родился 3 марта 1865 г., крещён 10 марта

Павлуша именинник — 29 июня (день Петра и Павла)

Я держал этот листок и смотрел на него, и буквы плыли, и не от того, что я плохо видел — дальнозоркость Стрешнева, нужны очки для чтения, — а от того, что эта женщина записала самое важное в своей жизни на одном листке: мужа, детей, даты. И умерла в тридцать восемь лет от чахотки. И листок остался.

Третьего марта тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Коленька. Николай. Шестнадцать лет.

А я утром спросил: «Среда?»

Я переписал всё с листка на отдельную карточку — карандашом, корявым своим почерком, — и спрятал карточку в карман сюртука. Потом вернул записку в шкатулку. Потом достал дневник и прошёлся по всем записям, выискивая любое упоминание дней рождения, именин, памятных дат. Нашёл: «29 июня — именины» (одна запись за три года — Стрешнев отмечал свои именины). «8 сентября — Аннушка, 18 лет» (одна строчка, без подробностей). Дня рождения Николая в дневнике не было ни разу.

Это могло означать одно из двух: либо Стрешнев не считал нужным записывать, либо он забывал каждый год. Судя по реакции Анны — «как каждый год, как всегда» — второе. Стрешнев забывал день рождения сына. Регулярно. И Николай к этому привык, но привыкнуть к такому — не значит простить.

Я сидел за столом и составлял досье — на самого себя. Вернее, на Стрешнева:

Имя: Павел Андреевич Стрешнев. Род. 14 июня 1838 г. Жена: Елизавета Семёновна, урожд. Хлудова. 1841–1879. Чахотка. Брак с 1860. Дочь: Анна. 8 сентября 1861. 19 лет. Называть — «Аннушка». Сын: Николай. 3 марта 1865. 16 лет сегодня. Не ест грибы. Учится в гимназии. Тёща: Аграфена Тихоновна Хлудова. Вдова. Именины: 29 июня. Привычки: мадера (не водка), трубка, карты по средам у Гордеева, церковь по воскресеньям, в управу — к полудню. Обращение к слугам: на «ты». Обращение к равным: на «вы». Чай: из чашки с блюдца. Не из стакана.

Это было жалкое начало. Но это было начало.

Потом я встал и пошёл искать подарок.

Логика была такая: Стрешнев мог забыть день рождения — он, судя по всему, забывал регулярно, — но мог и подготовить подарок заранее, на автомате, как делают люди, которые помнят телом, а не головой. Я обыскал бюро в спальне — верхний ящик, нижний, средний, — и в среднем, завёрнутые в бархатную тряпицу, нашёл часы. Карманные, золотые, на цепочке, с гравировкой на задней крышке: вензель «НС» — Николай Стрешнев. Заказные. Дорогие — на вид рублей семьдесят, может, сто. Стрешнев купил их заранее — когда-то, в здравом уме и твёрдой памяти, — и положил в бюро, и, вероятно, забыл, что положил, потому что рядом лежала записка: «Коле к 3 марта», и записка пожелтела.

Записка была прошлогодняя. Стрешнев забыл и в прошлом году. Но часы — остались.

Я взял часы. Вышел из кабинета. Поднялся на второй этаж — к двери Николая. Постучал.

Тишина.

— Николай, — сказал я. — Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом — шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. Лицо мальчишки — красные глаза, упрямый подбородок, рыжие вихры надо лбом. Он не плакал — но плакал, недавно, и старался это скрыть. Шестнадцать лет. Подросток, который хочет, чтобы отец помнил о нём, и который каждый год убеждается, что отец не помнит.