Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 24

— Всю колотит!

— Допрашивали?

— Да, прямо с утра вызвали, через главврача, как ты и сказал.

Я подошел ближе, Ольга уткнулась мне в рубашку, обняла. Впрочем, не заплакала, только тяжело вздохнула. Раз, другой

— Ты держись, ты уже дома, — сказал я, гладя её по волосам. — Рассказывай.

Я помог ей раздется, усадил её на кухне, налил чаю. И она рассказала.

Всё было почти так, как я ей нарисовал, — и оттого, сказала она, было чуть-чуть не так страшно: она узнавала ходы. Её продержали в приёмной три часа — просто на стуле, ни воды, ни слова, чтобы извелась. Потом кабинет, следователь — немолодой, вежливый, усталый. Сначала долго, нудно, про анкету: где родилась, кто отец, кто муж, где работала, — она отвечала ровно, как я учил, по фактам, коротко. Потом пошло про Веру. «Холодкова показала, что делилась с вами известными ей сведениями о смерти супруги товарища Сталина. Подтверждаете?»

— И я, — Ольга подняла на меня глаза, — я сказала, как ты велел. Что мы с Верой знакомы, работаем вместе, общались, а вот такого разговора — не помню. Вера много говорит, обо всём подряд, за чаем. Если бы при мне звучало подобное — я бы прекратила.

— И что он?

— А он… — Она поёжилась. — Он начал по-доброму. Ласково так: «Ольга Андреевна, ну что вы, мы же понимаем, вы человек проверенный, вдова героя, вам эта Холодкова никто, подтвердите — и идите домой, к вам никаких претензий, ей вы уже не навредите»… И знаешь, меня повело. Я чуть было… У меня уже вертелось на языке — ну да, что-то она такое болтала, я не вслушивалась. И тут я прямо тебя услышала. Твой голос. И я — как заново: не помню такого разговора. И ещё раз. И ещё. Как пластинка.

— Умница, — тихо сказал я. — Это самый опасный был момент. Добрый следователь.

— Он раза четыре заходил, — кивнула она. — То ласково, то вдруг стукнет ладонью, накричит: «Вы понимаете, где находитесь? Вы соучастница!» Я аж подпрыгнула. А потом опять по-доброму. И протокол этот… — Она сжала губы. — Он написал: «Строева не отрицает, что Холодкова высказывала при ней измышления». Дал подписать. А я вспомнила, как ты меня носом тыкал, — прочитала. И говорю: я такого не показывала, я показывала, что не помню, впишите как есть. Он поморщился, но переписал. Я каждую строчку прочла, три раза. Где «не отрицает» — требовала «не подтверждает».

Она перевела дух.

— Продержал часов пять. Под конец уже сам устал, махнул рукой: подписку о невыезде — и свободна пока. «Пока», — сказал. И отпустил.

— Бил? — спросил я тихо. Я должен был знать.

— Нет. — Она мотнула головой. — Нет, что ты. Кричал, пугал, стращал лагерем… Но пальцем не тронул. Я же свидетель, да ещё из управления.

Она замолчала, глядя в чашку. А я сидел рядом, обнимал её за плечо — и внутри у меня медленно, холодно затягивался узел.

Она отбилась. Сегодня. Но я-то знал цену этому «пока». Кремлёвское дело только разгонялось — оно будет катиться ещё месяцы, обрастать арестами, показаниями, оговорами. Вера на своих допросах ещё не раз назовёт Ольгу — под нажимом, от страха, от измора. Подписка о невыезде — это флажок «на контроле». Один раз пронесло, но нить не оборвана, она только надрезана. Рано или поздно её выдернут снова — и в следующий раз следователь может попасться не усталый и вежливый, а голодный до новых званий.

Наша защита сработала, но теперь нужна новая оборонная стратегия. Ольгу надо было вывести из-под удара насовсем. Сделать так, чтобы её стало нельзя трогать.

И тут меня осенило.

Дело государственной важности! То, над чем трясётся сама власть, что на личном контроле у верхов. Человека, занятого таким делом, не таскают на допросы по пустякам — за него держатся, его берегут, у него «бронь». Дай Ольге такое дело — и никакой следователь её не достанут: не разрешат.

Какое дело? Что может кремлёвский врач принести государству такого, чтобы за неё стали трястись на самом верху?

А я уж знал — что. Я же из будущего, чёрт побери. Я знал вещь, которая через несколько лет спасёт миллионы жизней и станет стратегическим ресурсом, важнее танков. Вещь, которой здесь ещё нет. Лекарство, которое остановит смерть от заражения крови, от пневмонии, от ран, — то самое, которого не хватило её отцу в тифозном бараке.

Антибиотики. Пенициллин.

Вот оно. Дать Ольге пенициллин — не спрятать её, а поднять так высоко, чтобы снизу было не достать.

Я дождался, пока она уснёт — вымотанная, наконец успокоившаяся у меня под боком, — тихо выбрался обратно на кухню и вызвал Тима.

«Справку. Полную. Пенициллин: что это, кто открыл, как получить. От начала до готового лекарства. Максимально подробно, практически — чтобы можно было воспроизвести».

— Запрос обширный. Категория: опережающие технологии. Стоимость по объёму и глубине — двенадцать трудодней.

Дорого. Но теперь у меня было чем платить — спасибо квесту.

«Плачу».

И развернулась справка — длинная, обстоятельная, я читал, затаив дыхание:

СПРАВКА. Пенициллин: история, биология, технология получения.

СУТЬ. Пенициллин — вещество, вырабатываемое плесневым грибком рода Penicillium, способное убивать бактерии (стрептококки, стафилококки, пневмококки, возбудителей раневых инфекций, сепсиса). Первый в истории антибиотик.

ХРОНОЛОГИЯ:

— 1928, Лондон: Александр Флеминг случайно замечает, что плесень Penicillium notatum, попавшая на чашку с культурой стафилококка, растворяет вокруг себя колонии бактерий. Публикует наблюдение (1929), но выделить и стабилизировать вещество не может; открытие лежит без движения почти десять лет.

— 1938–1940, Оксфорд: Говард Флори и Эрнст Чейн возвращаются к работе Флеминга, выделяют и очищают пенициллин, доказывают лечебное действие на мышах, затем на людях.

— 1941–1943, США: промышленное производство. Ключевые прорывы: (1) переход на более продуктивный штамм — Penicillium chrysogenum, найденный на гнилой дыне на рынке в Пеории; (2) выращивание не на поверхности, а в глубинной ферментации в танках; (3) питательная среда на кукурузном экстракте (corn steep liquor), резко поднявшая выход. К концу войны пенициллин спасает тысячи раненых.

— СССР: свой пенициллин («крустозин») получит Зинаида Ермольева в 1942 году, из отечественного штамма Penicillium crustosum, в условиях войны.

ТЕХНОЛОГИЯ (принцип, воспроизводимо).

Штамм. Нужна продуктивная плесень рода Penicillium (сине-зелёная плесень на хлебе, цитрусовых, дынях). Разные штаммы дают разный выход; лучшие отбирают перебором природных изолятов. Культивирование. Грибок выращивают на жидкой питательной среде (сахара + источник азота; резкое улучшение даёт кукурузный экстракт). Первоначально — поверхностный рост в плоских сосудах; продуктивнее — глубинная ферментация с аэрацией. Выделение. Действующее вещество — в культуральной жидкости, а не в самой плесени. Жидкость фильтруют, отделяя грибок. Пенициллин нестабилен, боится тепла и кислот — работать на холоде, быстро. Очистка. Экстракция органическим растворителем при низкой температуре и точном pH, затем перевод в устойчивую соль. Сушка (в идеале — вымораживание, лиофилизация) даёт сухой порошок, который можно хранить и дозировать. Контроль. Активность проверяют по зоне подавления роста бактерий на чашке (метод Флеминга) — примитивно, но работает.

ГЛАВНАЯ ТРУДНОСТЬ. Не открыть — а очистить и наработать в количестве. Само наблюдение «плесень убивает микробов» доступно и сейчас. Ценность — в стабильном продуктивном штамме, среде, методе выделения чистого вещества и его сохранения. Тот, кто это пройдёт, получит стратегический ресурс.

Я дочитал и долго сидел в темноте.

Вот оно. Всё разложено по полочкам — что, откуда, как. То, на что у Флори с Чейном ушли годы, у меня лежало готовым конспектом за двенадцать трудодней. Оставалось «всего ничего»: превратить этот конспект в реальную плесень в реальной колбе — руками Ольги. И подать это так, чтобы вокруг неё выросла броня, а не чтобы её взяли за «где достала, откуда знаешь, кто научил».