Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 23

Я перечитал письмо, сложил его вчетверо, упаковал в конверт, пачка которых вместе с марками лежала у Ольги на трюмо.

Глава 16

Строева вернулась — раскрасневшаяся с мороза, запорошённая, с двумя тяжёлыми кошёлками, от которых пахло стужей и снедью.

— Помогай, нахлебник, — весело скомандовала она, и я кинулся разбирать.

Кошёлки были — загляденье. Из распределителя она принесла всё то, чего простая Москва не видала месяцами: кусок хорошей телятины и говядину на бульон, крынку жёлтого сливочного масла, десяток яиц, обёрнутых в бумагу, белую пшеничную муку, настоящий грузинский чай в жестяной коробке, кулёк сахару, плитку шоколада — «это нам к чаю, я заслужила» — и, роскошь из роскошей, три мандарина, круглых, тяжёлых, невозможно ярких на фоне серой зимы. А с рынка, со Смоленского, куда забежала следом, — то, что в казённом снабжении не сыщешь: горшочек густой сметаны, в которой ложка стояла, творог, мороженую птицу и связку сушёных грибов на суп.

— На рынке, конечно, дерут, — приговаривала она, разбирая, — но сметана там… сам попробуешь. Наши все на Смоленский бегают, что бы там ни говорили про частника. Качество — не чета магазинному.

Я держал в руках мандарин — холодный, тугой, пахнущий Новым годом из другой жизни, — и думал, что вот эта женщина, которая только что притащила мне с мороза телятину и сметану, должна будет пойти и вбросить фейковое письмо в почтовый ящик. А что если ее отследят как-то? Может самому? Нет, пока рано, подожду, пока накал росыскных мероприятия не спадет.

— Ты чего застыл? — Ольга отобрала у меня мандарин. — Мой руки, обедать будем.

* * *

Утром меня разбудило уведомление — тихое, деликатное звяканье прямо в голове.

Событие «Основной закон»: ваше предложение зарегистрировано. Форма подачи: письмо в конституционную комиссию. Участие подтверждено. Статус: на рассмотрении в общем потоке. Ожидайте оценки по мере обсуждения.

Ольга, значит, кинула. Молодец. Я мысленно поблагодарил её и потянулся под одеялом. Место рядом было пустым — она ушла на дежурство еще ночью. Теперь колесо закрутилось: где-то там, в потоке из тысяч писем, лежало моё, с квадратными буквами и «крестьянской мудростью» из будущего. Оставалось ждать.

Я поднялся, позёвывая, побрёл умываться. Плечо почти не ныло — здоровье держалось на шести, тело слушалось. В ванной, ополаскиваясь холодной водой (титан топить ради умывания я поленился), заметил свою одежду — и замер. Всё было перестирано. Рубаха, бельё — чистые, отглаженные, сложенные стопкой. А полушубок висел на крючке, и то место на рукаве, где пуля вырвала клок, было аккуратно, мелким стежком, заштопано, а бурое пятно застирано так, что почти сошло.

У меня что-то сжалось в груди. Вот так, стежок за стежком, Ольга пришивала себя ко мне. Уйти от нее будет теперь сложно.

Длинный, резкий звонок в дверь разрезал тишину.

Я подпрыгнул. Сердце ухнуло в пятки, одним движением метнулся к дивану, выхватил из-под подушки ТТ, передёрнул… нет, тихо, тихо. Прижался к стене у двери, выждал. Звонок повторился — настойчивый, долгий. Я подкрался к глазку, глянул.

На площадке стояла тётка. Немолодая, простоволосая, в накинутом поверх ночной рубахи фланелевом халате, с папильотками в волосах. Соседка? Над ней услужливо всплыло:

ЗИНАИДА ПРОКОФЬЕВНА. Уровень 2. [соседка по площадке] · [склонность: любопытство, склочность]

— Оль, а Оль! — Она забарабанила снова, приложила ухо к двери. — Дома ты? Я ж слышу, вода шумела! Оль, займи соли, а? До магазину бежать неохота, я тебе завтра отдам!

Я застыл, вжавшись в стену, не дыша, с пистолетом в опущенной руке. Только не шевелиться. Только не скрипнуть половицей. Соседка — это глаза и уши, это первейший осведомитель в любом доме; учует, что у одинокой Ольги кто-то есть, — и пойдёт чесать языком по всему подъезду, а там и до участкового недалеко. А то и сразу, минуя языки, наберёт куда надо: гражданка, тут у соседки мужчина прячется, подозрительный…

— От же ж, — донеслось из-за двери. — Померещилось, что ль. — Зинаида Прокофьевна потопталась, подёргала ручку — заперто, — фыркнула обиженно: — Ходят тут, воду льют, а соли не допросишься. Тьфу. — И, шаркая тапками, убралась к себе.

Я выдохнул только когда за ней хлопнула дверь. Разжал побелевшие пальцы на рукояти. Вот тебе и тихая жизнь. Один длинный звонок — и полная боевая, с пистолетом и адреналиновым штормом. Так и поседеть недолго в неполные девятнадцать.

Есть захотелось зверски — на нервах. Я разбил на сковородку три яйца, кинул хлеба на масле, сжарил глазунью и умял её прямо со сковороды, запивая вчерашним чаем. И, жуя, думал.

Думать было о чём. Денег — ноль. Точнее, трудодней в кошельке кот наплакал, а когда по эвенту капнет — и капнет ли вообще — бабушка надвое сказала. Сотни игроков по всей стране сейчас строчат письма в ту же комиссию; вдруг кто-то из них влезет с теми же идеями раньше меня, перехватит награду, а мне — шиш, «предложение неоригинально»? На эвент надежда была, но зыбкая. А жить, лечиться, прятаться — надо сейчас.

Оставался квест. «Наследство». Червонцы, зарытые отцом под Тайницкой башней. Золото, которое лежит и ждёт, — в пятнадцати минутах ходьбы и в миллионе вёрст недосягаемости. Соваться к Кремлю с моим лицом на каждой ориентировке — самоубийство. Значит, первым делом — физиономия. Меня должны перестать узнавать.

Я пошёл к зеркалу разбираться с внешностью.

Щетина за эти дни оформилась, мощно так вылезла — уже неплохо. Я порылся в комоде, нашёл Ольгины очки для чтения — простые, в тонкой оправе. Нацепил. Хмыкнул. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой — заросший, очкастый, старше своих лет, похожий на студента-заочника или мелкого совслужащего. Уже не мальчишка из ориентировки. А если ещё и волосы… Парень в розыске — темноволосый, с шевелюрой. Обрить бы под ёжик — вообще другой человек.

В парикмахерскую нельзя — там разговоры, там мастер запомнит, там на стене та самая ориентировка висит, поди. Значит, сам.

Под раковиной, в жестянке с всякой всячиной, нашлась ручная машинка для стрижки — старая, с винтиком, из тех, что дёргают волосы не хуже, чем стригут. Видно, осталась от мужа. Я пристроил у зеркала второе, ручное, зеркальце, изловчился — и пошёл кромсать себя сам, одной здоровой рукой, вслепую с затылка.

Вышло — страшно смотреть. Машинка драла, застревала, оставляла проплешины и лесенки; затылок я вообще не видел и стриг наугад. Через десять минут из зеркала пялился на меня форменный оборванец после тифа: клочья, ступеньки, где-то под ноль, где-то торчком. Я плюнул — не было печали, купила баба порося…

— Ладно, — сказал я вслух себе. — Ольга с дежурства вернётся — подровняет. Ей не привыкать, врач.

И только я это подумал — про Ольгу, про дежурство, — как в голове звякнуло. Пуш.

Задание «Выпасть из Клубка» — ВЫПОЛНЕНО. Свидетель О. Строева вызвана на допрос и отпущена без изменения статуса. Показания даны в рамках подготовленной линии. Перевода в статус обвиняемой не последовало. Оценка исполнения: высокая. Награда: 40 трудодней. Достижение: «Суфлёр» (+5 трудодней).

Я сел на край ванны, сжимая машинку, и перечитал.

Вызвана. Отпущена. Без изменения статуса.

Значит загребли ее. Пока я тут стриг себя наголо и прятался от соседки с солью, Ольгу сегодня вызвали на допрос. И её отпустили!

Значит, всё позади — на этот раз. Значит, она едет домой.

Ко мне.

* * *

Ольга вернулась под вечер — я услышал замок и рванулся навстречу, и она вошла, и остановилась на пороге, и уставилась на меня.

— Господи, — сказала она. — Что ты с собой сделал⁈

Я и забыл про свою стрижку. Провёл рукой по обкромсанному затылку.

— Маскировался.

— Это не маскировка, это как будто тебя корова языком… — Она покачала головой, тяжело села на стул в прихожей, стянула с головы платок.