Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 33

Но Божественный Доктор не даёт дезертировать. Божественный Доктор освобождает своих рабов сам, и это закон.

Закрыв глаза, я начал освобождение, по одному якорю, словно разминая затёкшие мышцы, и с каждой ослабленной нитью мне становилось всё легче. Я шумно выдохнул, когда отпустил их всех, до единой твари. И это было освобождение рабов по праву повелителя, отданное моей волей и приказом, а вовсе не потому, что не мог удержать. Кто скажет, что тут нет разницы, тот никогда не командовал. Разница тут во всём.

Обещание исполнено. Убили всех — свободны. И знаете что? Мне было хорошо. Не «удовлетворительно по итогам операции» — хорошо, по-настоящему здорово, как всегда, когда я закрываю важную задачу. Я никогда не врал тем, кого подчинял своей воле. Рабам не врут, и среди духов у меня была безупречная репутация безжалостного ублюдка, не щадящего никого и ничего, но всегда держащего своё слово. Клянусь пятью преисподнями, среди живых такой у меня не будет никогда. Живым я врал слишком часто. Ирония судьбы: лекарь-убийца честнее с духами, чем с людьми.

Последним уходил вожак. Мелочь снималась с якорей легко, как пух с ладони, а этот задержался — на один удар сердца, не больше. Развернул ко мне голову-молот, тяжёлую даже в бесплотности, и просто постоял. Это была не благодарность. Твари разлома не благодарят, а мёртвые твари тем более. Скорее это было понимание. Он осознавал, что убивал бывших сородичей по моему приказу, но ему было плевать. После смерти я подарил ему ещё немного радости, которую таким доставляет лишь резня. Ты свободен, воин, но будь я сильнее, то заклеймил бы твою душу, сделав из неё нового раба.

Астральные проекции тварей медленно растворялись, но я не смотрел за этим, осознавая это и так. Я занимался самодиагностикой, и она была на удивление не жуткой. Да, энергии остались крохи, но при этом не было ничего, что нельзя излечить сном и отдыхом.

Пока я размышлял, вместе с закатом пришли и последствия. Стена Эйры осела грудой мутного льда, она не стала её держать, тратя энергию. Села рядом, спиной к остаткам собственной работы, и пила воду, глядя в одну точку. Когда я опустился рядом, она сказала, не поворачивая головы:

— Нам удивительно повезло, правда, Алекс?

— Это потому, что мы хорошо себя вели в этом году.

— Ещё скажи, что это потому, что я была хорошей девочкой. — Она фыркнула так, что из чашки вылетело немного воды. — Я не верю в везение, союзник. Кому-то придётся мне очень многое объяснить.

— Как скажешь, госпожа Чен.

— Алекс, попытаешься обмануть — я заморожу тебе яйца, и ты будешь звенеть ими как колокольчиками.

Если Ледышка шутит, значит, она в порядке. Одной тяжестью на сердце меньше. Тяжестей там к вечеру скопилось на хорошую могильную плиту.

Лина уснула сидя, привалившись к ящикам, и это было хорошо. Она слишком вымоталась. Нельзя работать в таком темпе долго, но из Колючки выйдет отличный солдат. Нет ничего важнее, чем умение спать в любой момент.

Дэмион сидел в позе лотоса и глубоко дышал, снимая с себя доспех. Тьма стекала с него неохотно, как вода с воска, и уходила под кожу, оставляя на предплечьях серые разводы, но куда важнее было, что она всё-таки подчинилась. Клянусь Небом, этот парень настоящий уникум. Осталось придумать, как сделать так, чтобы он не подписал с графом вассальный договор. Пока я смотрел на него и думал, он потёр узоры на своей коже, но ничего не изменилось. Потом потёр снегом из остатков стены. Разводы всё равно остались. Они легли под кожу ровным дымчатым узором, как клеймо, которое ставят не снаружи, а изнутри. Он долго рассматривал их, поворачивая руки к гаснущему свету, потом накрыл рукавами и посмотрел на меня.

— Нам надо очень многое обсудить, — сказал он спокойным тоном, и в его голосе слышалось, что он готов подождать разговора, но очень недолго.

— Ночью, — согласился я.

Я расскажу тебе столько правды, сколько ты сможешь воспринять, хотя, пожалуй, на чуточку меньше. Старое правило армейских лекарей при разговорах с ранеными: полная правда ещё никого не вылечила, а вот убивала слишком часто. Людям важно давать надежду.

Рольф пришёл на гребень стыка уже почти в темноте. Не к нам, а к краю своей мёртвой точки. Постоял над ней, как стоят над могилой, в которой похоронено что-то большее, чем турнир. Потом нашёл меня взглядом через провал — на таком расстоянии лиц не видно, но нам и не нужно было — и поднял руку. Не прощание. Не салют. Просто: я знаю, что ты видишь.

И ушёл вниз, к лагерю, к носилкам, к своей снятой с турнира команде. Ради раненого парня они вызвали эвакуацию и этим спасли ему жизнь.

Через неделю мы встретимся у барьера. Я поймал себя на том, что впервые прикидываю не как его убить, а хочу ли я этого. И тут я разозлился на себя всерьёз. Не хватало ещё на старости лет обзавестись совестью. Разорительная вещь, хуже азартных игр и гарема из молодых жён. Я сидел на бруствере, смотрел вслед упрямому дворянскому щенку и ничего не мог поделать с тем, что меня больше не тянет его убивать.

Над точками, в последних отсветах заходящего солнца, всё кружила егерская птица. Ниже, чем днём. Круги теснее.

Смотри-смотри. Огонь ты видела. Раскол в стае ты видела. Остальное не увидит никто из тех, у кого нет астрального зрения.

Странное это ощущение — власть, которую нельзя показать. Как золото, которое нельзя тратить при свидетелях. В прошлой жизни я копил такое золото полвека и знаю за ним одно поганое свойство: оно требует, чтобы его тратили. Рано или поздно. Обычно слишком рано.

Скоро нас выведут наверх. Пересчитают головы, сверят отчёты, объявят прошедших — и я был готов поставить остатки ядра на то, что наш счёт заставит кого-то наверху заново открыть мою папку. Ту самую, в которой сломанное ядро, двойная стихия и слишком много «повезло». Пусть открывают. У везучего калеки из сорок седьмой на каждое «повезло» заготовлено скучное объяснение, а скучные объяснения — самая прочная броня из всех, что я знаю.

Алиса выбралась из ниши, когда лагерь окончательно стих. Сама, по стеночке, на ощупь — Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой, даже головы не повернула. Дошла до бруствера. Села рядом. Повернула перебинтованное лицо к выгоревшему ущелью и долго, очень долго молчала.

Я не торопил. С такими паузами не торопят — они дозревают сами, как нарыв.

— Я видела, как они уходили, — сказала она наконец. Тихо, только для меня. — Когда ты их отпустил. Вверх, как искры над костром, только медленно. Их было много, и они не оглядывались. Совсем. Знаешь, живые всегда оглядываются, Мертвец. А эти — нет. — Она помолчала, подбирая слова в своей темноте. — Это было почти красиво. Я почти не боялась.

— Почти?

Пальцы её нашли мой рукав. Сжались.

— Одна не ушла.

Холод прошёл по мне раньше, чем я осознал. Ну почему же именно Алиса заставляет меня нервничать своими вопросами? Хотя это глупый вопрос, всё дело в её даре.

— Все поднялись, а она осталась, — продолжила Алиса ровно, тем самым голосом, которым говорит её дар, когда сама она предпочла бы молчать. — Она и сейчас здесь. Не в ущелье, Мертвец. Ближе.

Перебинтованное лицо повернулось ко мне. Медленно. Точно.

— Она стоит за твоим левым плечом. И смотрит на меня.

Я потянулся вниманием и неожиданно осознал, что выпустил ещё одного раба. Радует, что отпустить клеймёного куда сложнее, а то этот ублюдок мог бы сбежать из моих цепких рук. И пока я прикидывал, сколько правды выдержит Алиса и с какого конца её подавать, Алиса решила за меня.

— Это Виктор, — сказала она. Тихо и ровно, тем голосом, каким говорят люди, которые уже отплакали внутри и вышли с другой стороны. — Виктор Райс. Я узнала его, Мертвец. Он умер в разломе на инициации, Алекс. Он умер, и он стоит за твоим плечом. Кажется, тебе придётся мне кое-что объяснить.

Великое Небо, а можно я хоть немного выдохну? Ответом мне, как всегда, была тишина, ведь Небу плевать на желания людей, у него свой смысл и своя воля. Милая хрупкая девочка увидела всё сама, пока я подбирал слова, и заготовленные полуправды умерли у меня во рту невостребованными. Со Зрящей, которая знала покойника в лицо, у меня оставалось два инструмента: правда и молчание. Молчание она бы тоже прочла.