Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 34

— Я уже говорил, что он пришёл за мной на инициации. По приказу Кайзера. Он проиграл, а то, что от него осталось, я не отпустил. — Жуткая правда, но правда. — И да, подруга, отныне он мой раб.

Она сидела очень прямо и молчала, и я отдал ей это молчание целиком, не разбавляя. Внизу, в гнездовом ярусе, ворочалась побитая стая. За триста метров звучали отдалённые голоса егерей, занимающихся эвакуацией команд. А здесь, на бруствере, слепая девочка пересобирала мир, в котором её командир держит при себе душу их общего одноклассника, как держат породистого пса.

— Ты же не тот Алекс Доу, которого я знала? — спросила она наконец.

— Я единственный Алекс Доу, который закроет тебя от удара и поможет подняться, — сказал я и улыбнулся, потому что это была чистая правда и лучшая из всех, что у меня имелись. — Других в наличии нет. Разбирай, какой есть.

Она криво усмехнулась, чуть морщась от боли в ранах под бинтами, но по-настоящему.

— Пожалуй, я впервые слышу, чтобы слово «друг» выговаривали так странно.

— Остальным знать не нужно. Ничего из этого разговора.

— Даже Дэмиону?

— А он видел, как я забрал Райса, — усмехнулся я.

Она замерла на секунду. Я почти слышал, как в темноте под бинтами со щелчком встаёт на место ещё один кусок картины. Дэмион знал. И Дэмион остался: утром встал на кромку и простоял там весь день, зная, кто командует у него за спиной. Не берусь сказать, что она вывела из этого о Кроссе. Подозреваю, то же, что когда-то вывел я: есть люди, которых чужие мертвецы пугают меньше, чем чужое предательство.

— Кто ты, Алекс Доу?

Много раз она уже задавала мне этот вопрос. И каждый раз я отвечал слишком длинно, с придаточными: тот, кто очень хочет жить, и жить так, чтобы никто не смел трогать его близких. С тех пор формулировка усохла. Как усыхает всё, что таскаешь на себе каждый день.

— Человек, который хочет выжить.

Алиса кивнула и поднялась, держась за мой рукав, а потом спокойно ушла в свою нишу собирать вещи, а я остался сидеть на бруствере, и за плечом у меня стоял мёртвый одноклассник. Тряхнув головой, я усмехнулся: нет, не одноклассник — раб. Кажется, Линь Ша, ты слишком размяк в этом мире.

Утро пришло с егерскими свистками и командами интендантов, которые возвращали нам наше «ничего». Опечатанный ящик вскрыли при двух егерях под протокол: амулет-накопитель Эйры, мой нож и прочие важные и не очень штуки. Ладонь сжалась на рукояти ножа Давида, и впервые в этом мире я понял, что я возвращаюсь. Нож был лишь приятной игрушкой, не более. Двое суток я убивал когтями, которые всегда при мне, и старые привычки вновь проснулись, а этот нож пусть остаётся символом. Ведь именно им я должен буду вырезать сердце Кайзеру.

Хант ждал за КПП, там же, где провожал. Сигарета в углу рта была незажжённой и выглядела так, будто её жевали двое суток без перерыва. Он оглядел нас по очереди, всех пятерых, от бинтов Алисы до рукавов Дэмиона, натянутых на запястья, — и я не обольщался насчёт того, сколько он успел увидеть за эти пять секунд.

— Живые, — констатировал он. — Остальное потом.

Вся педагогика Ханта в двух словах.

Лекарская палатка встретила нас запахом лекарств и порядком того сорта, который наводят люди, знающие цену беспорядку. Кайра работала молча: Лину — размотать, осмотреть, замотать («швы грубые, но держат; сами шили?» — «сам» — «хм»), Эйру — зрачки, пульс, счёт от десяти в обратном порядке. Дэмион выставил руки рукавами вниз, и она не стала настаивать — только задержала на нём взгляд на полвдоха дольше положенного.

С Алисой она возилась дольше всех. Я стоял в трёх шагах и смотрел на её руки, потому что руки лекаря говорят о нём больше диплома. Руки были хороши — слишком хороши для полевой палатки: ни одного лишнего движения, пальцы читали ткань, как читают текст. И ещё мелочь, которую я отметил и убрал в стопку: у основания указательного и среднего на правой кисти сидели старые мозоли, плоские, отполированные годами. Лекарям такие не положены. Такие натирает длинная рукоять, если держать её всерьёз и подолгу. Красотка-лекарь с руками ветерана… Что ж, такое бывает, на войне и не такое бывает. Но мозг сразу отметил эту мелочь, и она встроилась в систему, которая начинала складываться в силуэт, который мне не нравился.

На середине осмотра её пальцы замедлились.

— Интересно, — сказала Кайра. Одно слово, себе под нос, тоном человека, нашедшего в приходной книге цифру, которой там быть не должно.

— Что-то не так? — спросил я ровно.

— Всё так. — Она уже наматывала свежий бинт, и лицо её было ровным, как заправленная по уставу койка. — Заживление идёт по верхней границе прогноза. Девочке повезло с организмом. — Пауза длиной ровно в один стежок. — Редко везёт настолько.

Я выдержал её взгляд с лицом уставшего парня, которому сообщили хорошую новость. Внутри я делал пометку, вторую за утро и куда более жирную. Я вёл лечение под её же прогноз, дозировал в идеальных пропорциях — и она всё равно нашла цифру, которая не сходится. Целитель прочёл почерк целителя, ещё не зная, чей почерк читает. То, что она заметила чужую работу, было наверняка, оставалось понять, куда она это понесёт.

— Под вашу ответственность, господин Доу, — сказала она, закрепляя бинт. — По-прежнему.

— По-прежнему принимаю.

Оглашение назначили на полдень, на плацу перед штабными шатрами, и к полудню плац собрал всех: восемь команд — четыре живых, четыре снятых, — егерей, прессу за канатами и, отдельной стайкой у самого помоста, людей в хорошей одежде, которые не представлялись, потому что таким не нужно.

Марк Вейл вышел на помост так, как выходил, похоже, всюду: словно случайно проходил мимо и его уговорили. Список результатов он держал в опущенной руке, не заглядывая.

— Этап завершён. Прошли четыре команды. — Он называл без пауз, как диктуют счёт за обед: — Третья школа. Девятая. Двадцать третья. — Тут он всё-таки сделал паузу, единственную, длиной в полвдоха, и на этот полвдоха его взгляд прошёл по нашему строю. — Сорок седьмая. С лучшим счётом этапа. С отрывом, который я попрошу занести в протокол дважды — на случай, если кто-то не поверит с первого раза.

По плацу прошёл сдержанный гул, которым толпа пересчитывает свои ставки.

— Пора озвучить вам регламент третьего этапа. — Вейл поднял руку, и гул сел. — Встречная зачистка. Четыре команды, две пары, жребий. Каждая пара входит в гнездовой ярус с противоположных врат. В сердце яруса — духовный кристалл: чья команда коснётся его первой, та проходит в финал. Головы считаются — на случай, если до кристалла не дойдёт никто, что в моей практике, — он позволил себе хищную улыбку, — уже случалось. Столкновение команд в ярусе не запрещено. Летальные техники против людей означают снятие с турнира, трибунал от господина графа и моё личное внимание. Поверьте, из этих трёх кар вы больше всего не хотите третьей.

Нижний ярус, где находится гнездо, откуда шли волны. Тот, куда ушла матка, чтобы спасти себя. Внизу нас будет ждать не пустой лабиринт. Внизу нас будет ждать хозяйка, которая знает, кто сжёг её войско.

— Финальный этап пройдёт на поверхности. И вы наконец-то получите то, чего вы были лишены эти дни. Славу и внимание. Да и зрителей будет куда больше, ведь им не грозит быть съеденными. Формат этапа: серия одиночных поединков. Каждая команда выставляет трёх участников. Порядок бойцов команды подают вслепую. Правила стандартные дуэльные, и поединки финала имеют статус официальных дуэлей по кодексу. Со всеми правами и последствиями, которые кодекс предусматривает.

— Жребий пар. — Вейл кивнул распорядителю, и тот вынес чашу — простую, полевую, с четырьмя жетонами. — Прошу капитанов.

Эйра тянула второй и, вытащив, передала жетон распорядителю, который объявил:

— Первая пара третьего этапа: двадцать третья школа — сорок седьмая школа.

Через плац, с правого фланга, на меня смотрел Нортон…

Он смотрел на меня через плац. Спокойно и без вызова. Точно так же он смотрел с возвышения в первый день, когда изучал местность перед этапом. Только теперь местностью был я. Что ж, я отвечал ему тем же взглядом, ведь двойное дно всегда узнаёт двойное дно. Мы оба отработали этап вполсилы напоказ, оба прятали лучшее от егерских глаз и оба знали это друг про друга без единого слова. Внизу, в гнездовом ярусе, куда не достают камеры и птица, кому-то из нас придётся показать спрятанное.