Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 32

Я смотрел на работу своей армии, и внутри меня пело. И песнь эта была грубой и злой, песнь крови и смерти, которую поют выжившие ветераны, утопившие врага в крови, после кувшина-другого, распитого с братьями в казармах. Мои духи безупречно следовали приказам, так что любой живой командир удавился бы от зависти. Старый мясник во мне ставил высшие баллы, а мальчишка, которым я не был уже две сотни лет, просто скалился во весь рот, и хорошо, что в предзакатных сумерках этого никто не видел. Вожак-молот шёл по прямой, как лом сквозь тонкий наст льда, и там, где он проходил, стая переставала быть стаей и становилась фаршем под невидимым прессом. Костолом попытался встретить его плитой — сработали вбитые при жизни рефлексы, — и плита провалилась в пустоту, а потом что-то взяло костолома поперёк хребта и сложило пополам. Углом, в который живые не складываются. Мелочь металась между мёртвыми, как метались бы люди между привидениями собственных дедов, и мои солдаты собирали её без спешки и без злобы. Мёртвым не за что злиться. Мёртвые просто работают. А в управлении духами мёртвых я готов спорить с любым некромантом высшего круга.

В прошлом мире за такое зрелище генералы платили бы городами. Здесь его смотрел один зритель, и этот зритель был поистине доволен.

Стая, которую сутки вели в бой одной волей, за полминуты стала толпой. Толпа в узком ущелье — это уже не войско. Это давка на пожаре, где огонь идёт изнутри.

Работайте, мои хорошие. Рвите. Свобода ждёт, и она близко.

И я не врал им, вот что смешное. Якоря могли держать этих ребят в смирном карауле хоть сутки — караул дёшев, знаки кормятся сами, подпитываясь в пассивном режиме. Но бой — это совсем другое дело. Мёртвые в бою пьют из повелителя, как смертельно раненые пьют воду: жадно, не спрашивая у лекаря, можно ли им. Они всё знают сами, но их суть говорит, что вода — это жизнь. Каждый приказ выжирал проценты моего ядра. Каждый манёвр обходился ещё дороже, но больше всего потреблял вожак, что пил мою силу за пятерых, как и положено тяжёлой кавалерии. Этой армии у меня было на минуты, и никакая воля этого не изменит. Поэтому я и пообещал им свободу.

Умный повелитель всегда обещает то, что не сможет не отдать.

Я ощущал, как проценты ядра стремительно уменьшались, и не помогала даже энергия разлома и сила смертей тварей.

Полное, налитое до звона — оно опустошалось толчками, как пробитая бочка. Восемьдесят. Семьдесят. Мой зверь под рёбрами, ещё утром сытый и ленивый, пахал теперь на износ и выл от жадности: копить он любил, а тратить попросту ненавидел, и каждая утекающая капля отдавалась под рёбрами злым голодным спазмом. Терпи, обжора. Знаю, что больно. Знаю, что жалко. А теперь заткнись и работай — мы с тобой сегодня платим за жизни четверых из моей команды, а за такое я всегда платил не торгуясь. Шестьдесят. Звон в висках стих, на его место поднялся знакомый подвальный холод. Он шёл прямо от пяток вверх по всем каналам.

Пятьдесят. Я стоял, опершись о бруствер, изображал смертельно уставшего командира, при этом я и был смертельно уставшим командиром. Одно другому никогда не мешало.

— Свет всемогущий… — Лина вжалась в бруствер. Лицо у неё было цвета пепла. — Они… они же своих… Мертвец! Как ты и говорил! Взбесились! Как ты утром и говорил!

— Говорил, — согласился я. — Главное — не подставляйся под удар, пусть жрут друг друга. Бешеная стая опаснее умной: умной есть что терять, а эти хотят лишь выжить. И на цену им плевать.

Врал, разумеется. Дважды в одной фразе. Стая не взбесилась, и опасна она была только самой себе. Но ложь, сказанная скучным голосом посреди боя, превращается в показания очевидцев быстрее любой правды. А очевидцев хватало: сверху, ниже обычного, кружила егерская птица, и я почти видел, как за её глазами кто-то очень внимательный строчит в планшет. Пиши, служивый. «Раскол в стае». Так и запишем.

Команда смотрела на бойню каждый по-своему, и это чтение стоило отдельной минуты. Эйра включила свой режим тактического командира и уже прикидывала, что этот подарок Неба означает для обороны. Давление на стену упало втрое, и её лёд наконец догнал трещины. Дэмион смотрел слишком внимательно и задумчиво. Отморозок единственный из всех знал, чем пахнут мои фокусы, и сейчас складывал в голове то, о чём спросит ночью. Пусть складывает, он всё равно не поймёт, что тут происходило, а на плохо поставленный вопрос я отвечу по-своему. Алиса сидела в нише, повернув лицо к ущелью, и была единственной на этом ярусе, кто видел бой таким, каким он был.

Об этом я предпочитал пока не думать. Список дел и вопросов, отложенных «на потом», был и так слишком большим.

Сорок процентов.

Матка поняла всё куда раньше своей стаи. На то она и матка.

Я видел, как она встала посреди наката астрального войска и повела своей тяжёлой башкой по ущелью, читая рисунок боя. Ей хватило трёх ударов сердца, чтобы всё осознать. Мёртвые не устают. Мёртвые не боятся. Мёртвых нельзя перекупить страхом, потому что всё страшное с ними уже случилось. Любой генерал, доживший до седин, знает этот расклад наизусть: когда бой нельзя выиграть, его надо избегать. Если же такой возможности нет, то следует отступить, а эта тварь была не глупее старых генералов.

Она развернулась и пошла вниз. Тварь не бежала, а спокойно двигалась, словно у неё было то, что люди называют достоинством. Если это слово применимо к туше с раздутым горлом, давящей по дороге собственную мелочь, которая металась и не понимала, почему мамаша уходит. Старая школа гласила: армия — расходник, генерал — актив. Где-то я это уже видел. Много раз и в основном у людей.

На самом краю ущелья, перед тем как нырнуть в тёмное горло, она остановилась. Всего на один удар сердца. И повела своей башкой в мою сторону. Она читала не глазами, глаза у таких тварей — вспомогательный инструмент, а всей своей чуткой шкурой, всей памятью поколений, что жила в ней. Она не могла видеть мой строй. Но она чуяла руку, которая им водила, так же ясно, как я чуял её саму, — две твари одного ремесла всегда находят друг друга поверх любого камуфляжа.

Тварь меня запомнила.

И от этого её взгляда-не-взгляда во мне поднялась весёлая злость. Горячая и хищная, почти радостная, от которой закипает кровь в предвкушении. Ах ты ж тварь. Умная и расчётливая тварь. Ты сожрала сутки наших жизней, выпила Эйру досуха, чуть не забрала Отморозка, а теперь уходишь, бросив армию подыхать? Нет уж. Так просто между нами не закончится. Клянусь Небом, рано или поздно ты сдохнешь.

Хорошо, что запомнила ты меня, тварь, ведь Божественный Доктор тоже запомнил тебя.

Я проводил её взглядом и не послал следом никого. Тридцать процентов, и они стремительно утекали. На погоню не было ни сил, ни времени, а такие долги изнанка помнит и без напоминаний. Изнанка — и я.

Остаток был уже не боем, а финальной уборкой. Часть тварей мы выбили с бруствера, часть додавил строй, часть просто бежала, теряя разум и направление. Дэмион работал словно оживший механизм, и его копьё ставило точки в чужих биографиях, а доспех из голодной тьмы не пытался артачиться, видя, что его сегодня накормят досыта. Эйра берегла остатки стены, выжимая из себя силу по капле.

Счёт голов за день уходил хорошо за сотню. И это не считая пепла в ущелье, который головами уже не назовёшь, и не считая тех, кого разобрала моя армия: их спишут на «раскол стаи». Плевать, важно, что мы удержали нашу точку.

Стоило солнцу разлома опуститься на кромку яруса, и по галереям поплыл длинный медный звук егерского гонга.

Мы выжили…

Великое Небо, наконец-то этот проклятый закат. Конец нашей обороне, и теперь можно выдохнуть…

Энергия стремительно продолжала утекать из моего ядра.

Двадцать процентов.

Пятнадцать.

Вместе с энергией ослаблялись и мои нити, что тянулись к якорям, удерживающим души тварей. С каждым ударом сердца я ощущал, как строй духов всё хуже слушается, и это было похоже на то, что я держу полсотни вёдер, подвешенных на верёвках, в сжатых кулаках, и пальцы начинают разжиматься сами. Ещё минута-другая — и армия разбежалась бы без всякого моего разрешения, вырвав напоследок кусок из моих каналов. Так дезертируют из-под слабого командира.