Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 20

В общем, Аббас не вызывал во мне негативных чувств, пока не произошел очередной инцидент — на этот раз напали на небольшую, но ценную партию переводных книг (из-за их приобретения у нас с Абдурахмановичем как раз произошел спор, он был против них). Логистическая компания, зная о поджоге и нашем стремящемся вниз рейтинге, подала на нас в суд за то, что их курьер, на иждивении которого было четверо детей, был избит. А книги залили красной краской и подбросили к входу.

Кто стоял за этими происшествиями? Признаться, меня посещали мысли, что это могли быть родственники Абдурахмановича, которые понимали, что проблемы с бизнесом — добрая почва для разлада. Но это могло быть и не так.

Мне кажется, на тот момент я имел очень большой потенциал к принятию и прощению семейства Даниила Абдурахмановича. В конце концов, не ушли мои противоречия, и сам я не считал, что моя деятельность несет свет. Я еще долго бы сохранял спокойствие, если бы этот скот не коснулся Веры. Он стал за ней волочиться. Меня привело в ярость, что узнал я это случайно, придя за Верой после работы и обнаружив, что Аббас пытается ее проводить. О, женское коварство! Вера объясняла свое молчание боязнью, что я его убью. И в глазах ее я увидел шокирующее — стоп, она действительно опасалась моей неадекватной реакции. Почему? Неужели я, по ее мнению, был способен на дикость?.. Нет! Но, видно, способен был тот киноцефал, который прекрасно владел техниками Школы… Ага! Вот оно. И Вера, судя по всему, не сбрасывала сей факт со счетов.

Сложно даже передать то чувство, которое я испытал, докопавшись до истинных причин ее опасений. Она реально подозревала, что я могу убить. Я могу убить. Словно выросли у меня две головы и десять лап. Клянусь, я был оскорблен. Я был ранен в том месте, которое у меня было отведено под сердце. Ничто не уничтожало и не унижало меня так, как то свинячье переливание. Поверьте, рассвирепел и взвыл я не от ревности, даже не от желания вернуть зарвавшегося типа на землю — увы, нет. Я пришел в ярость от того, что не был собой, не мог вернуть себя. И эта месть, которая могла быть направлена и на себя, и на Школу, волей случая обрушилась на Аббаса. Он ждал моего нападения. А дальше повыпрыгивали из-за углов пятеро узбеков, и началось кровавое месиво у самого порога «Центра Богини».

Мог ли я и в этот раз отказаться от навыков Школы? И разве кто-то поверит, если я скажу, что, раскидав отъевшихся на плове узбеков, переломав им ключицы, я чувствовал себя побежденным? Какая насмешка судьбы! Плотоядная темнота ночи, окровавленные ступени центра проделывали трюк с моим сознанием — я снова орал, как на капище: «Довольно!».

И никому, даже Вере, я не мог открыть ужаса этого положения — быть не собой. И, как будто сам того не желая, тому противясь, обвинял ее, ее отчима.

Я с силой сжимал ее руку, скрипел зубами, напрягался. Боже, ну почему я ее обвинял? Почему? Почему сердце мое не желало понять, что она не ответственна за то, что творят в Школе?

В конечном итоге, несмотря на ужасный стресс (а стрессы нас обычно объединяли), мы поссорились, но как-то завуалированно, словно притворяясь, что это ссора из-за мелочи, и не желая выносить на поверхность фундаментальные проблемы, которые мы не знали, как преодолеть. Я хлопнул дверью и умчался в магазин. В мое логово, где в дверных коробках оставались следы копоти. Меня колбасило.

Я схватил залитую краской стопку книг, раздербанил ее и смастерил факел. С этим факелом я нарезал круги, ведя диалог то с Верой, то с Богом, то с киноцефалом внутри.

«Вера-а-а! — орал я истошно, но беззвучно. — Я пошел за тобой! Я пошел за любовью! И куда эта дорога привела?! Где наша любовь?» А потом обращался к внутреннему киноцефалу: «Слышишь ты, урод?! Я презираю твою силу! Презираю твою тупую мощь!» Я шептал Богу, опустившись на колени: «Боже! Помоги мне!» — и слова застревали в горле.

Я поднял голову и оглядел темные еретические стеллажи. Эти истуканы давили на череп, словно могли его расплющить. Сдавленная голова удлинялась, превращалась в культовый головной убор религии бон, напоминающий язык пламени. И я ненавидел этот бонский колпак. Я ненавидел мешанину культурных кодов. От бессилия рассудок мой помутился, я приблизил факел к голове, как будто действительно мог сжечь несуществующий и чуждый мне убор, и взвыл от боли, так как мои волосы загорелись: «Научи же меня!».

Факел выпал из рук. Но мне некогда было смотреть. Я схватил какую-то книгу. И, надев ее себе на голову, стал тушить огонь. Не получалось! И я рычал, крутился, корчился. И вдруг на голову опустилось одеяло. Пламя погасло. По топоту я понял, что затушили и факел. Ноги подкашивались. Пожар. Драка. Ссора с Верой. Моя горящая голова… Я сел на пол, не скидывая одеяла. Кто-то меня обнял. Было ли это объятием? Это было нечто нуминозное, превосходящее соприкосновение двух тел. И я замолк, слыша, как катится по гортани слюна, как этот кто-то рядом дышит. Казалось, скинуть одеяло означало разрушить.

— Готов ли ты сохранить тайну? — услышал я голос, который не сразу узнал из-за покрова. — Клянись.

И я почувствовал, как к ногам моим положили нечто тяжелое. И ушли.

Помимо стопки уникальных документов, среди положенного к моим ногам были банковская карточка и письмо с пометкой «уничтожь после прочтения».

«Дитя мое, — писал Даниил Абдурахманович от руки, и его почерк с легкостью верифицировался, — я молил Небеса послать мне человека, которому я мог бы доверить эту страшную тайну, которая не может быть ни похоронена, ни открыта. И я уже почти разуверился найти его. Я знал, что ее нельзя вручать ни одному лагерю, ни одной идеологии, ее можно вручить человеку, находящемуся меж огней, человеку сомневающемуся, чей взор не затуманен обретением истины, которая, как ты знаешь, всегда предпоследняя. И много же времени мне потребовалось для того, чтобы понять: это ты.

Чем ты отличен от остальных? Восприимчивостью к истине, дитя мое, и честным своим сомнением. Я наблюдал за тобой. Я долго наблюдал за тем, как ты охотишься сам на себя, словно внутри тебя опасный зверь, как пытливо ты всматриваешься в тексты и явления. Ты не продашь этой тайны.

Ты хочешь знать, как эти документы оказались у меня, что стоит за ними? Политы ли они кровью? Не верь тому, кто скажет, что такие бумаги достаются одной лишь изворотливостью ума и ловкостью рук.

Улетевший на скалистом побережье в пропасть „бентли-фантом“, снайперы-водолазы и несколько слуг, потчующих отравленной едой в фешенебельных ресторанах… И это только то, что известно мне.

Мне жаль, что, передав папку, я ставлю тебя под угрозу. Но сегодня я услышал, что на тебя напрасно нападали шестеро… Признаться, это стало последним доводом.

Дабы защитить тебя от возможной мести, я оглашу свое завещание. В нем не будет твоего имени. Будут родственники, казахский Фонд защиты природы и ташкентский институт экологии. Тебе я передам карточку.

Ты спросишь меня, какой я вижу судьбу этой тайны? Ее дальнейшая история от меня закрыта. Видно, вся моя духовная дальнозоркость исчерпалась в том, чтобы узреть и затем заполучить эту тайну.

И теперь скажу последнее. Нет, я не разуверился в том, чему посвятил жизнь. В конечном итоге кому-то (например, тебе, дитя мое) и мой посыл покажется недобрым. Разве не злодей тот, кто заявит, что Земля превыше Человека? Смотри напряженно, дитя мое. Вглядывайся. И помни, однозначные ответы лживы».

Еле совладав с дрожащими руками, я сжег письмо и поехал домой, к Вере. Я понял, что преследовали нас не радикалы-мусульмане, а те, кому хотелось заполучить вот эту кипу, которая перевернула мой мир.

Оставаться в Алматы казалось рискованно. Вера предлагала уехать в Ташкент или Хиву и поработать там в интересах Школы. Мы сидели за столом и размышляли. За окном светало. И мне казалось, что вот-вот займется заря и в моей жизни, и надо так немного, всего лишь… — всего лишь уговорить Веру распрощаться со Школой.