Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 19

Некоторое время Даниил Абдурахманович посвятил тому, что верит в меня и надеется, что я разрешу сомнения и возьмусь за магазин в Алматы. Я спросил, зачем такому заслуженному человеку, как он, такой молодой человек, как я. Он задумался. Я уже решил, что старик уснул, но он поднял веки и сказал:

— Потому что ты был бы рад поверить, но не можешь. И таких все больше.

Он ответил так. И в этот момент я осознал, сколько нужно иметь мудрости, чтобы поручить такой проект тому, кто желал детокса, а не венценосного продвижения. И мне захотелось снова снять перед Даниилом Абдурахмановичем шляпу. Жаль, у меня ее не было.

И все-таки лаборатория. Не лавка с моржовыми пенисами. Не средневековая аптека.

— Но сейчас все — от брадобрейни, ногтепильни до цветочного киоска — сплошь лаборатории. Я не согласен! — говорил я старику.

Он, посмеиваясь жару и дерзости, отвечал:

— Лаборатория, Иван, пусть миллиард первая.

— Но почему?!

— Потому, Иван, что фармацевтическая лавка подразумевает пассивность субъекта, а ла-бо-ра-тория — активность и преображение. Чем более пассивно общество, тем больше этих ла-бо-ра-торий ему необходимо для создания утешительной иллюзии его активности.

— А логово?

— Ну если это как-то совместится, то валяй.

И в центре Алматы на улице такой-то под руководством вашего слуги, киноцефала со свинячьей кровью, возник книжный магазин, похожий на логово и лабораторию, в котором раз в пятнадцать минут раздавался четырехсекундный рык или рев в режиме «Dolby Stereo».

«Знание — опасно» был наш лозунг. Что касается трека, вопреки скепсису Абдурахмановича и его заместителя, он не распугивал аудиторию, а вдохновлял. И мы услышали немало лестных отзывов в адрес наших диких вепрей. И только один мужик с матерной бранью выбежал вон.

Открытие и успех магазина, который в процессе своего постэмбрионального развития приобрел черты культурного центра, сильно поменяли мою жизнь. Круглые карты индийского пасьянса перемешались и попадали рубашками вверх. Теперь у меня была целая армия недоброжелателей, а лояльных ко мне — лишь два человека, в искренности которых я был уверен: я сам и Даниил Абдурахманович. Он признавался, что на старости лет «обрел сына».

Последние сорок лет он посвятил тому, чтобы препятствовать росту популяции и защищать планету от самого агрессивного вида, на ней проживающего. На протяжении жизни он получал довольствие из экологических фондов, от компаний, производящих презервативы. Его деятельность всегда хорошо оплачивалась, однако, и я сразу это почуял, лет пять назад с ним произошел какой-то перелом. И так как я сам был носителем, скажем метафорически, невидимого клейма, то мне легко было почувствовать нечто подобное у человека, которого я вижу каждый день. Но, признаться, я никогда не мог предположить, что это за тайна. Тем более что его тайна перевернет вверх тормашками и мою жизнь.

Дабы сохранить хронологию, начну с заблуждения. Дело было в его загородном особняке. Что-то такое витало в гуще закатных красок, что старик попросил меня забить кальян. Мы гоняли травяные настои и праздно соревновались, кто больше выпустит колец дыма. Проигравшим оказался Даниил Абдурахманович. Но что я мог загадать? Я начал беседу. Противоречие, которое наглядно проявлялось в Данииле Абдурахмановиче, давно разрывало мне нутро.

— Ответьте мне, Даниил Абдурахманович, как на духу, что такое духовность? — начал я. — Вот я видел много людей, от которых этой духовностью так и прет, но совершают они, скажем, не всегда однозначные поступки. Другие же ведут себя благодетельно, но никакой, хоть вы меня убейте, духовности в них не чувствуется. А еще знаю я одного человека… — заикнулся я о нем, и по его усмешливому быстрому взгляду осознал, что он понял, потому вынужден был уже продолжать. — Этот человек… — Я шумно выдохнули застрял.

Что сказать: этот человек так духовен, так возвышенно любит планету, что ежечасно трудится, чтоб прекратить рост населения? А может, он вообще детей ненавидит?.. Меж тем Абдурахманович смотрел на меня так, что пришлось собраться.

— Этот человек, по ощущениям, — добавил я, — духовен. В нем есть характерная, я бы сказал, глубина. Его ум просвещён. При этом, — мне уже стало дурно, потому как старик давил на меня своим взглядом, — при этом он в своей деятельности — в голосе моем, кажется, задрожали нотки обличения, — препятствует рождению нового человека. И, замечу, препятствует под видом заботы о его здоровье!

Старик откинулся на спинку своей ротанговой качели и несколько минут молча курил, задумчиво скребя одним своим ногтем о пластину другого.

— Так тебе ответить на первый вопрос или рассказать про человека? — отозвался он, и голос его прозвучал так, что я вдруг подумал: «Он слишком стар и независим, чтобы притворяться тем, кем не является».

— Про человека.

— Человек, — задумчиво повторил он, наблюдая сквозь завесу кальянного дыма лилейность заката. — Чело-век, — точно выходя из транса, сказал он и продолжил: — Понимаешь ли, сложная это система. Сложная и далеко не автономная. Система, включенная во множество других систем, коррелирующая с ними. И вот настоящее, Иван, чудо — чудо личного, личного, Иван, опыта. Опыт всегда выливается в мировоззрение. А мировоззрение, поверь мне, очень удобная ширма, скрывающая что-то глубоко личное, травмирующее. У каждой монеты есть вторая, совсем неприглядная сторона.

На этом он замолчал. И дальше мы беседовали на совершенно иные темы. Однако на прощание он неожиданно сказал:

— Тот человек, Иван, сам был бесплоден. Ларчик всегда просто открывается, — и засмеялся так, что по коже моей в знойный вечер прошелся мороз.

Я поспешил покинуть этот особняк, в котором, кажется, истовая жажда отцовства мутировала и достигала какого-то немыслимого апогея. На мгновение так все закружилось передо мной, что мне почудилось, что старик испытывает отеческое чувство. Испытывает каждый день. Но не к человеку, а к планете, которую готов оберегать, аки свое чадо, даже в ущерб человеку.

Но оказалось, что это совершенно не та тайна, которую я ощущал. Тамги оказались перепутаны. Эмблемы перевернуты. И я уже не понимал, за что и с кем идет война, которая началась с того, что горстка мусульман-радикалов подожгла наш книжный магазин, который к тому моменту можно было без натяжек назвать культурным центром.

И мне никогда не забыть того ненасытного огня, пожирающего мое логово, той вони и хаоса кругом, когда пожарные сбивали брандспойтами пламя, и оно ревело, как трек с вепрем, а в толпе зевак толковали о «локальном джихаде» и о том, что под видом толерантности пытаются протащить религию сатаны.

В какой-то момент я сел на асфальт и стал смотреть в небо, на черных смердящих суфиев, которые медленно отползали от логова ввиду безветрия и духоты. Потом приехал Даниил Абдурахманович, который не вымолвил ни слова. При этом меня не покидало ощущение, что он знает о случившемся то, что не знаю я.

На восстановление логова понадобилось три месяца. Тучи сгущались по всем фронтам. Даниила Абдурахмановича стали травить психологически: на каждой лекции появлялась какая-нибудь скандальная фигура, пытающаяся втоптать его в грязь.

В этот же период, не предчувствуя ничего доброго, он стал заговаривать о завещании. Слушая его, я осознал, что он относится к тому числу людей, которые оставляют сбережения идеям, а не людям. В его случае, может, зернохранилищу, в котором спят семена.

Меж тем стали появляться какие-то родственники, которые почему-то решили, что я — главный наследник. У Абдурахмановича были узбекские родственники по отцовской линии и русские — по материнской. Одного его внучатого племянника, который прибыл с миссией вывести меня на чистую воду и очернить перед Абдурахмановичем, звали Аббас.

Как и многие молодые люди, он был религиозен, современен и непримирим, что выражалось в том, что он носил коврик для намаза, айфон и пистолет. Он был достаточно образован, чтобы вникнуть в идеологические особенности ремесла старика. Меня он предупредил, что я в любом случае «пожалею», даже если ничего не получу, — потому что он считает мою деятельность «вредным интеллектуальным растлением». Последняя фраза, несмотря на ее корявость, была, скорее всего, заимствована.