Последний полет - Маиссе Андре - Страница 3

Иногда, нарушая монотонность будней форта, то возникали, то исчезали палатки из козьих шкур или из верблюжьей шерсти, причём иностранцам не дано было понять секрет этих превращений. Как всегда неожиданно появлялись кочевники. Торговали, мошенничали, подворовывали... Жизнь брала своё.

Протяжённый, резкий, даже пронзительный крик часового разрывал всеобщее оцепенение. В тот же миг неизвестно откуда появившаяся толпа, пропахшая жиром, запах его буквально стоял за земляными стенами построек, врывалась в тесную уличку, ведущую к форту, а затем рассеивалась по земляной насыпи, на которой высился ангар аэропочты с её двумя цехами. Вдали возникало стадо верблюдов. В толпе выделялись женщины: праздничные одежды с блестящими украшениями, тяжеленные платья с множеством юбок из розового, зелёного, оранжевого шёлка, у некоторых платья более тёмных расцветок, задрапированные в нечто синее, волосы заплетены ромбиками и украшены маленькими кораллами и ракушками, разноцветье их костюмов скрашивало монотонность белых и синих халатов — гандура.

Облако белого песка, острый верблюжий запах, более резкий, чем запах свежей кожи, говорили о приближении стада. Около сотни животных, с более или менее торчащими горбами, четким рельефом мышц, возвращались с пастбищ, отдалённых на сотню километров от дуара — табора бедуинов. Верблюды заполонили всю улочку, а затем разбрелись по зелёному оазису, скрывавшему колодцы. Группами по три или четыре, презрительно оттопырив губу, совершенно безразличные ко всему, что их окружало, верблюды возлегали на земле, терпеливо дожидаясь мгновения, когда погонщики освободят их от седёл из красной кожи, а затем примутся кидать им корм, предварительно очистив его от песка. Кочевники суетились в импровизированном караван-сарае. Их белые тюрбаны — шеши, защищавшие лица от песочной пыли, приоткрывали лишь их удивительно голубые или зелёные глаза. Мушкеты, патронташи, ножи, верёвки, бидоны с туарегским маслом, медные подносы. На несколько дней дуар оживал, но затем вновь наступало время отправляться к неведомым горизонтам, туда, где солнце тонуло в барашках снежных дюн, туда, где на глади сверкающих озёр танцуют колонны прозрачных парусов. И тогда снова крики нарушали новорождённую зарю. Хор верблюдов откликался на призыв повода. Одним махом всадники оказывались в сёдлах, а затем, как бы само собой, взмывали на два с лишним метра над землёй, отбрасывая, подобно сорвавшемуся с якоря кораблю, последнюю чалку, связывавшую их с миром, и продолжалось их многовековое кочевье. Опьянённые ветром открытого моря они уносились в свинцовое небо, в поющие горы.

Антуану припомнились мгновения чудесного опьянения, в котором он пребывал, описывая переполнявшие его чувства, создавая под аккомпанемент музыки дюн свои картины-миражи, шипение ветра, скользящего по крыльям его самолёта; потом он как бы воспроизводил их, изо дня в день, на страницах своих школьных тетрадок. Столом ему служила примитивная деревянная доска, брошенная на два пустых бидона.

«Срочно Агадир в Порт-Джуби — F. AECS. Планируемое прибытие в Порт-Джуби в 8:30».

Дважды на неделе такая депеша буквально падала на голову с мачт радиосвязи и вызывала тревогу, которая улетучивалась, как только где-то вдали возникал слабый рокот мотора.

Его взгляд машинально обращается к выцветшей карте, прислонённой к стене комнаты, служившей ему конторой. Антуан сотни раз повторяет все названия, мысленно проходит маршрут между Агадиром и Порт-Джуби. В зависимости от погоды возможны два варианта: долго лететь вдоль побережья или, напротив, сократить расстояние, углубившись внутрь страны, пролетая над бескрайними пространствами песков.

Предупредили ли их об опасности короткого полёта над пустыней? Прислушаются ли в Тулузе к тревожному радиосообщению станции одной из сахарских компаний, затерянной где-то в этом неподвижном море? Едва ли, ну разве только если слушок об этом заставит на несколько мгновений вздрогнуть сердце супруги какого-нибудь супрефекта. Здесь же от этой новости встрепенутся, пожалуй, старые завистники Сахары. Недаром сюда, на окраины алжиро-марокканского конфликта, направились три сотни ружей одной из мятежных зон. Берберские команды бросились на абордаж юга. Три сотни вооружённых людей на пути к источникам Эль-Ход и Эль-Азаруад, практически беззащитными перед этими корсарами. Порт-Этьен также не мог оказать сопротивление этой молнии, выскочившей из небытия. Кто вооружил их? Возможно, те же испанцы, у которых придётся постоянно просить защиты. Возможно, что отряд на верблюдах уже преследует мятежников. Но прежде чем эта банда будет найдена и обезврежена, стрела нанесёт один, два, десять ударов. Она может поразить аэроплан, заставить его приземлиться где попало. Экипажу уготован плен в ожидании выкупа. В здешних местах охота на человека практиковалась с незапамятных времен...

Около ангара пристроился на корточках, почти сливаясь с песком, старый сахрави (житель Западной Сахары — прим. пер.). Его пергаментная физиономия, обрамленная тонким колье курчавой бородки, с утра до вечера обращена куда-то на юг. Кажется, что он постоянно погружён в глубокую медитацию: слегка покачивает головой, перебирая мусульманские четки. Его выцветшие на солнце голубые глаза кажутся невидящими, и, неожиданно:

— Самолёт лететь с моря.

Однако на горизонте пусто. Ни дымка, ни струйки, ни иного, даже малейшего, признака жизни. Слышен лишь шорох мух. Но всё равно старый пустынник зрит ещё не появившийся из-за горизонта самолёт.

Медленно истекают минуты. Мало-помалу в небе что-то меняется. Воздушные потоки, созданные ещё не видимым самолётом, увеличивают, подобно лупе, частицу горизонта. Постепенно там возникает чёрная точка, она отрывается от линии горизонта, растёт, предваряя металлическое жужжание мотора.

Вот и на этот раз пронесло. И на этот раз почтовик добрался до станции. И на этот раз мы снова свидимся, вдоволь наговоримся, восстанавливая связь с недавним прошлым, воскрешая образы, которые причудливо деформируются под грузом воспоминаний, оставляя в памяти лишь чарующие краски. И совсем не важно, что самолёт опаздывал, главное, они снова вместе.

Но в этот день старик ничего не разглядел за горизонтом.

Погружённый в свои невесёлые мысли, весь во власти гнетущего его беспокойства, Антуан не заметил, как неожиданно объявился гость. Стоя с другой стороны стола, его разглядывал комендант форта.

— Я бы выпил стаканчик воды.

Антуан поднимается, направляется за глиняным кувшином, хорошо хранящим свежесть. Опускает в него две чашки и набирает воду, затем ставит их на стол. Полковник поправляет пистолет, опуская его к поясу, запускает руку в карман своего совсем не по форме мундира: время безжалостно превратило его в лохмотья, в которых с трудом угадывается нечто военное. Он вытаскивает из кармана дорожную флягу и кладёт её на стол.

— Не угодно ли?

Испанец отвинчивает крышку и медленно, тонкой струйкой наливает нечто в светлую воду в чашках, превращая её в жёлтовато-молочное пойло. Крепкий анисовый запах смешивается с запахами оцинкованного железа, расплавленного дневным жаром.

Одного глотка достаточно, чтобы вспомнились вечера, проведённые на террасах парижских кафе за созерцанием прохожих, толпящихся на бульварах. Звон льдинки о стенки чашки сливался с криками мальчишек, предлагавших свежий выпуск вечерних газет. Стойки, поддерживающие тент, служащий навесом, казались каштанами. В шумах пустыни Антуану слышался неторопливый шаг лошадей, влекущих старые омнибусы, треск моторов первых машин. А в иллюзорных далях пустыни ему виделись киоски, библиотеки, музеи, холмы старого Шомона, парк Монсо. Острая алхимия воды и аниса, хотя и отягощала его язык, но зато будила душу. К нему возвращались мысли, которые занимали его с утра. У них тысячи оттенков. Они кажутся ему более свежими, более красочными.

— Партию шахмат?

Полковник мнил себя большим мастером. Ему и в голову не приходило, что буквально в каждой партии неотвратимо повторялась та же ситуация. Играл ли он белыми или чёрными, но постоянно проигрывал. Не помогали ему и долгие минуты раздумий, когда, склонившись над доской, испанец искал выигрышную комбинацию, которая позволила бы ему, наконец, выиграть. Все партии заканчивались тем же: «Шах и мат, господин полковник!»