Последний полет - Маиссе Андре - Страница 2

Рейс Борго (Корсика) — Лион и обратно со средней скоростью 650 километров в час. Вылет в 8:45. Высота — 10000 метров. Кодовое имя — «parky». Обычный рейс для «P38», регистрационный номер F5B 223, рейс, которому, казалось, не суждено было остаться в памяти людей.

Привычные четыре часа отрешённости, возможность вновь остаться наедине со своими мыслями и столь ценимой им меланхолией. Внизу бездонная синева Генуэзского залива, воспетое Гомером море. Когда-то по нему сновали примитивные фелуги, а всего четыре года тому назад в этом просторе братство асов не досчиталось двух самых достойных рыцарей — жертв безумия земных владык. Сумели ли они отыскать в этой бескрайней стихии ответы на вопросы, которыми мучились на кратких привалах долгого маршрута Линии? Нашли ли в ней блаженство, которое не смогли подарить им лучшие из их женщин? Открылся ли им Граал, который они искали повсюду: от светлых дюн неспешных африканских пустынь до ледяного царства вокруг крутых вершин Андских Кордильеров, пролетая над безбрежными и ослепительными океанскими просторами, а то и в барочных храмах, затерянных среди золотисто-коричневых виноградных шпалер, убегавших к Мендосе у подножья Анд?

Последний полёт.

К девяти часам его Lightning начинает разворот на 90 градусов, оставляя за собой в небесной лазури, как колею, двойной след своих моторов. Он соскальзывает в ушедшее время, выискивая курс, с которого его сбила пустыня.

Отсюда, с высоты, всё дышит спокойствием. Взгляд выхватывает лишь одну точку, то сверкающую, то тёмную, плывущую по немыслимо схожим, тысячекратно повторяющимся и всё же неизменно разным волнам. Война кажется такой далекой. Впереди крупные облака нехотя испаряются и кажутся бледными пятнами на тёмно-синем занавесе, обрамляющем горизонт. Серебристый сноп света вырывается из чрева самолёта. Со всех сторон его окружают тонкие белые дымки, странные силуэты, распадающиеся от малейшего дуновения ветерка. Лишь дети способны разглядеть в них лики чудовищ, за которыми тянется шлейф бесчисленных авантюр и преступлений. Здесь же обитали божества, скрывавшие в складках своих одежд ключи от бесконечной безмятежности, которая открылась ему при подлёте к пустыне.

Ещё раз, возможно последний, бесконечность давала приют ему, страннику. Но мысленно он уже плыл над холмами времени, устремляясь к песочным дюнам, туда, где мудрость заставляла его забывать обо всех иллюзиях мира.

Над ним — огненный диск расцвечивает горизонт. Кажется, что огромный шар, плавясь от собственного жара, тщится поглотить редкие заросли Агриатской пустыни... Эти заросли очень напоминают чахлый кустарник в пересыхающих руслах рек, служивших ему путеводными нитями, ведущими к воздушным воротам Порта-Джуби, где ждало его отдохновение от тирании реальности.

Та же тишина, то же бесконечное пространство, тот же пейзаж с теми же волнообразными дюнами, играющими в прятки, подобно постоянно меняющейся мозаике облаков. То же опьянение, то же счастье, то же отрешение. В этих пространствах нет места рабским путам. Они, бесконечные пространства, принадлежат лишь свободным людям, хозяевам собственной судьбы. Преодолеть их означало победить самого себя, избавиться от страха, поймать дыхание свободы и сделать ее сутью своей души.

По прибытии в Тарфайю он обнаружил там некое возвышение из краснозёма, схожее с тем, что дети сооружают на пляжах, вкладывая свои мечты в песочные замки, разрушаемые приливной волной, зубчатые края этого холма пробуждали в душе очарование былых времён, когда некий благородный трубадур поверял враждебным и глухим стенам свою безнадёжную страсть к далекой принцессе... Впрочем, детям достаются лишь отбросы мира взрослых. За укреплениями толщиной в метр перемещались тени гуманоидов, чьи занятия были настолько абсурдны, что вообразить их смог бы только Кафка. Над крохотной бухтой нависал, охраняя её, холм, иногда здесь бросал якорь испанский военный корабль с грузом провианта для небольшого форта.

Дюны, что были повыше минаретов, тянулись вдоль пляжа, на них располагались убогие жилища из красных саманных брикетов «банко» с крышами из высушенной глины. Эти убежища прятались за круговой оградой из охрового глинозёма — жалкого подобия крепостной стены, чьи стертые зубцы имели не более грозный вид, чем остатки зубов у старой ведьмы. От аллеи сахарских тамарисков, которые когда-то связывали поселение мусульман — бедуинов с пальмовой рощей, остались голые стволы, наполовину увязшие в песке. То там, то здесь, под защитой искусно сплетённых тростниковых оград, зелёные пятна огородов с хилыми ростками миниатюрных помидоров и бесцветной моркови пытались уберечься от всепожирающих лучей солнца. Из-за низких оград хозяйственных дворов доносилось похрапывание стоявшего там ослика, блеяние чёрных и белых коз... В воздухе плыли едкие запахи кислого молока и жареного мяса, они смешивались с тяжёлым и острым ароматом пряностей: корицы, муската, перца и чая. Немного в стороне глинобитное жилище, покрытое волнистыми листами жести и хворостом, служившее гостиницей, борделем, столовой, лавкой. В нём проживал некий дезертир, в прошлом, когда у него ещё хватало смелости, немного грабитель. Теперь же он довольствовался тем, что старался надуть всякого, кто пересекал порог его лавки.

Сразу за оградой простиралась пустыня, образуя плотный и бездушный мир: ни сердцу, ни разуму из него не вырваться. Песчаные бури стирали следы прошлого. Воспоминания — пища души — терялись в песках дюн. Все ориентиры, все корни исчезали, заставляя людей воскрешать себя собственной кровью ... или испаряться в солнцевороте.

Горстка пальм окрашивала в зелёный набегавшие пески, из них пробивался источник. Под унылый скрип ржавых блоков тощий одногорбый верблюд вышагивал вокруг колодца, будучи навечно осуждён извлекать из него скудные запасы воды. И безостановочно снующий муравейник: дети в лохмотьях, вихляющие бедрами женщины в длинных синих одеждах. Все были при деле: деревья плодоносили, птица кормила птенцов, колодец давал жизнь всему вокруг.

«Бог сотворил богатую водами страну, чтобы люди могли там жить, и ещё безводную страну, чтобы они познали жажду. Он сотворил пустыню, страну с водой и без неё, чтобы люди нашли свою душу» (Туарегская пословица).

Мир изгнал его, абсолютного пилигрима, из царства его детства, в котором он существовал, и повелел ему отправиться на поиски земли жажды, на встречу с пустыней. Подобно морякам, караванщикам, отшельникам, искавшим в одиноком и тайном зове пустыни путь, который должен был привести их к ответу на вечные вопросы, способному придать смысл самому их существованию.

Иногда, как-то исподволь, ветер приносил злых духов — суховеев, душивших золотые слёзы источника. Эти монстры пустыни заставляли дюны и вместе с ними сбившиеся с пути караваны пускаться в безумный танец. Ранним утром северная дюна оказывалась южнее источника. За несколько мгновений он иссыхал до дна, превращая мавров в прах. Что до местных, людей в синих одеждах, они умели обходить ловушки демонов, читать карту дюн, не боялись уходить далеко от источников жизни. Им были ведомы признаки, по которым они находили колодцы на пути возрождения.

Утром туман, набегавший по ночам с океана, рассеивался в огнедышащей атмосфере африканского побережья. И тогда безжалостный небесный жар обрушивался на крыши. Тонкие струйки воздуха приносили с собой головокружительное дыхание плавящегося вулкана. На своём огненном пути солнечные стрелы наталкивались лишь на полоски тени, которые как бы удлиняли силуэты домов, искавших спасение в ограде форта.

В полдень солнце замирало на полпути и заливало мрачную бухту непрерывными потоками жары и света. И не было ни одного уголка, ни единого местечка, где можно было бы укрыться от этого неумолимого зеркала, от металлической вибрации неба, от его всемогущества, от ослепительного блеска его лучей, от которых не спасала никакая тень, солнце лупило по затылкам, подобно 20‑тонным копрам. День угасал, утомлённый атаками пыли и скуки, обесцвечивавшими его медные краски. Затерянный в серой сахарской пустыне городок Порт-Джуби засыпал, погружался в небытие, подобно всем сахарским почтовым станциям в это время суток. Если не считать тёмные силы с их чёрными замыслами и мыслями, вся жизнь останавливалась. Тягостный воздух, удушающий, испепеляющий, парализовал любое движение. Укрытый надёжной, недоступной пулям стеной, защищавшей крохотный вход в форт, затаившись в щадящей тени саманного укрытия, служившему ему сторожевой будкой, дремал, сидя на корточках, часовой, у ног его лежал мушкетон. Блеял козел. Его дрожащий, испуганный голосок казался особенно неприятным в дневном пекле. Время от времени налетал горячий ветер, высушивая саманные стены, отделявшие испанскую солидность от горделивой многозначительности обидчивых кочевников, ветер оставлял борозды на поверхности скал и полировал головокружительные откосы каменных крепостей. Духи, которые укрывались там от засилья людей, исчезали, превращая день в медно-жёлтую ночь. Пыльная лента окружала стены форта, изменяя, словно углём, его очертания. Пыль деформировала всё, бичевала людей и растения.