В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ) - Вьёри Аня - Страница 3

А я…

А я ничего не сказала, потому что рот мне снова закрыли поцелуем! Таким желанным, таким горячим…

И мир зазвенел тысячью колокольчиков, и ноги подкосились, только я не упала, а взлетела! В самом деле взлетела! Вверх! На Лешкиных руках!

Роман наш развивался стремительно. Еще бы! У меня была пустая квартира!

Кстати, именно Лешка настоял, чтобы я сделала ремонт.

Потому что надо жить. Дальше.

Я оставила нетронутой родительскую спальню, закрыла в нее двери, а в остальных комнатах переклеила обои, перевесила шторы, с его помощью передвинула мебель и…

И оказалось, что жизнь действительно продолжается!

Я уже без тоски и боли приходила домой, цветы, подаренные Лешкой, уже не казались неуместными на столе в гостиной, и он сам… Он сам тоже очень гармонично вписался в мою жизнь…

Я была настолько счастлива, что готова была любить весь мир.

И не обратила ни малейшего внимания на то, что, кажется, не понравилась его матери.

У Леши отношения с семьей были странными. У него был старший брат, но только по матери. Они носили одну фамилию и отчество, но отчего-то моя свекровь не уставала подчеркивать, что вот у Кирилла отец был совсем другим!

Леша на эту тему не распространялся. Просто все чаще оставался жить у меня, а потом и совсем переехал.

Когда мы, после регистрации брака, по настоянию адвокатов семьи подписывали брачный контракт, и я увидела суммы активов мне, если честно, стало дурно. Я и не представляла, что такая куча денег может быть. Просто быть.

Но Лешка, кажется, и не планировал этим кичиться. Он работал в фирме отца, планировал собственный бизнес и все также почти каждый вечер таскал мне цветы в мою родительскую квартиру…

Мы были счастливы.

До тех пор, пока не родился Тим.

__________

Ее муж -- Алексей Филатов.

Человек, полный тайн и секретов.

Кажется, он однажды ошибся. Вот только, где?

Марина

– А мы теперь будем тут жить? – Тимоха сидит на лавке с широко раскрытыми глазами и так жадно запивает булку молоком, будто три дня не ел.

Он всё время озирается.

Для него здесь всё в новинку.

Не обои с машинками, не шкаф-купе, не батареи под окном.

Сруб. Потемневшие от времени и дыма брёвна. Красивые, с проступающим рисунком дерева.

В углу – голландский камин с настоящими бревнами. Хотя у стены напротив – вполне современная кухня, с плитой, микроволновкой и, кажется даже, посудомойкой.

Окна закрыты полотняными шторками на полстекла, а около лампы висит пучок трав – то ли для аромата, то ли оберег какой.

А, может, просто от комаров. Кто ж его знает.

– Да, сынок, – произношу твёрдо, хотя внутри все сжимается в хрупкий и болезненный комок. – Мы теперь тут будем жить.

Я поднимаю взгляд на Лёшку. Специально.

Прямо. Глаза в глаза.

Он стоит у стола, опершись ладонями о край. Плечи напряжены, рубашка чуть натянута на спине.

– Марин, – он рычит глухо, почти неслышно, – Ты чего несёшь?

А я просто молчу.

Смотрю на него и молчу. Я все уже сказала.

Лешка понимает меня, как и всегда понимал, чертыхается, впивается пальцами в свои смоляные волосы, резко отворачивается и начинает мерить шагами кухню — от окна к двери, от двери к плите.

Шаг. Скрип доски. Шаг. Тяжёлый выдох.

Кухня у него, кстати, вполне приличная.

Широкий стол, поцарапанный ножом, но крепкий. Пара табуретов, лавка у стены. Около мойки – стопка вымытых тарелок и пара перевернутых кружек тарелок. Чисто, спокойно, сдержанно. По-мужски.

В избе стоит запах дерева, молока, чего-то мясного, недавно тушёного в кастрюле. И лёгкий хвойный аромат – дом всё же в лесу.

– Потерпишь меня несколько месяцев, – говорю спокойно, грея ладони о кружку.

Молоко тёплое, жирное, деревенское. У Тимки даже губа блестит белой полоской.

Это не просьба.

Не вопрос.

Это приговор.

– Марина! – вскидывается Филатов, разворачивается так резко, что стул цепляет ногой. – Да с чего ты вообще взяла?!

Он почти кричит, но голос срывается, и выходит как-то… растерянно.

Я вскидываю брови.

Будто хочу спросить «Ты серьёзно сейчас?»

Он тут же осекается. Жмурится, краснеет стремительно – сначала уши, потом шея, потом всё лицо до самого лба. Почти багровый.

Выдыхает так громко, что аж травы его под потолком вздрагивают.

Шевелит губами – ругается беззвучно.

Потом резко отводит глаза, разворачивается и уходит в комнату. Не говорит, зачем.

– Мам, дядя злой, – тихо говорит Тимошка, следя взглядом за Лешкой.

А я качаю головой, прекрасно понимая, что сейчас творится у Лешки внутри.

– Нет, – отвечаю спокойно, хотя в горле першит. – Дядя хороший. Просто он… не ожидал нас. И не знает, как правильно себя вести.

– А как правильно? – морщит нос Тимка, серьёзно так, по-взрослому.

– Ну, это сложно, – я улыбаюсь, пододвигаю ему тарелку поближе. – Ты сейчас главное ешь. Вкусно?

– Ага! – мой рыжик сияет, кивает и с громким сербаньем втягивает в себя большой глоток молока. – Мам, оно как мороженое, только тёплое!

Я смеюсь. Тихо.

Так, чтобы не распасться на куски.

На секунду всё кажется нормальным.

Просто кухня.

Просто ребёнок.

Просто вечер в лесном доме.

За окном темнеет. В стекло упираются чёрные силуэты сосен. Гулко капает с крыши – остатки недавнего дождя. Где-то в другой комнате скрипит пол – Лёшка ходит, будто что-то ищет.

Собака у порога кухни вздыхает и перекатывается с одного бока на другой, ударяя хвостом по полу.

– Мам, это будет наша собака? – шёпотом спрашивает Тимка, наклоняясь.

– Пока – нет, – говорю. – Но мне кажется, она не будет против.

Собака – лохматая дворняга – поднимает голову и вяло машет хвостом, будто подтверждая.

Ребёнку тут будет хорошо.

Я осматриваюсь ещё раз: толстые стены, тёплый свет от лампы под потолком, камин, который можно топить зимой, лес кругом, воздух…

Здесь тихо. Здесь безопасно. Тут будет хорошо.

Стискиваю зубы, задерживаю дыхание.

Если сейчас вдохну глубже, могу всхлипнуть. А плакать при сыне нельзя. Ему нужно не это.

Меня тут не будет.

Эта мысль обжигает, как ледяная вода в жаркий день.

Меня тут не будет.

А ему – будет хорошо.

Я смотрю на Тимку, на его рыжую макушку, на то, как он с энтузиазмом доедает булку, откусывая от души, и внутри у меня встаёт новая, железная уверенность.

«Я сделаю всё, чтобы ты остался здесь не гостем, а своим»

И в этот момент в кухне снова появляется Лешка.

В руках у него какая-то папка, которую, судя по ее виду, давно не доставали.

– Значит так! – он бросает документы на стол, – Вот смотри, – раскрывает, – Этот ребенок мне никто, – толкает лист бумаги, – И ты мне не жена! – следом демонстрирует свидетельство о разводе, – Я не знаю, что ты задумала…

И в этот момент я не выдерживаю и…

Смеюсь!

Хохочу!

Как давно не смеялась!

Наверное, раньше бы это было звонко, а сейчас.

Хрипло, сдавленно, переходя в кашель…

Вдруг чувствую приступ тошноты, зажимаю рот ладонью, вскакиваю, теряю равновесие…

– Марина!

Сильные руки.

Любимые, надежные, родные.

Такие сильные руки подхватывают меня…

– Марина…

Он смотрит на меня испуганно, и я понимаю, почему.

Я знаю, что он сейчас видит.

Я ловлю его взгляд, и произношу шепотом.

– Мне плевать, кем ты считаешь его. Плевать, кем ты считаешь меня. Ты был моим первым и единственным. А ему ты отец! Хочешь ты этого или нет!

И тут в Лешкином взгляде загорается искра!

Марина

– Ты мне – бывшая жена, – шипит он, стараясь, чтобы Тимоха нас не услышал, – то есть никто! А он, – кивает в сторону сына, – всегда был никто! Но…

Его лицо на секунду передёргивает, будто кто-то резко ударил ему под дых.