В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ) - Вьёри Аня - Страница 4

– Я не чудовище! – выпрямляется, вытягивается во весь свой рост. – Я вас не выгоню!

– Вот спасибо, – усмехаюсь я и отворачиваюсь, делая вид, что рассматриваю тот самый веник сухоцветов под потолком.

На самом деле, конечно, стараюсь не дать слезам вытечь.

Я была готова к этим его выпадам.

Я их буквально репетировала в голове по дороге сюда: «Ты мне никто», «ты мне врала», «я вас тут не держу»… Там целый набор фраз, которыми удобно прикрывать собственную растерянность.

И заранее решила: не реагировать. Ни на колкость, ни на сарказм, ни на его привычное «я вообще-то прав».

Но удается с трудом. Меня скоро не будет, а у моего мальчонки никого больше нет. Никого, кроме мужчины, который считает, что «он мне никто».

У меня в запасе примерно полгода. Шесть месяцев. Шесть месяцев, чтобы заставить Филатова полюбить собственного сына. Чтобы перестать говорить «он – никто», а начать говорить «мой сын».

Он не чудовище.

Я это знаю. Я жила с ним, я видела, как он умеет быть заботливым, мягким, смешным. Просто сейчас поверх всего этого – корка злости и обиды толщиной с броню танка.

Я справлюсь.

Ну, по крайней мере, я обязана попробовать.

.

***

– Не буду чистить зубы!

Тимоха стоит посреди кухни, как маленький Спартак, восставший против угнетения рабов.

Любимая пижама с динозаврами, взъерошенные волосы, щёки ещё тёплые от подушки, надутые губы и упрямый взгляд.

Позади него, в коридоре, точно в такой же позе и с точно таким же выражением лица стоит Филатов – старший. Блин, даже жаль, что тут нет зеркала, в нос ему сейчас ткнуть.

– Не хотю! – Тимоха топает ногами.

Он не любит умываться. Как и все дети, да, но мой особенно.

Для него умывание – это не бытовая процедура, а личное оскорбление.

Ну и что, что сегодня нам не идти в сад.

Ну и что, что встали мы на час позже обычного.

Распорядок дня от этого не меняется. Если сейчас дать слабину – потом не соберу.

– Не будешь чистить – все повыпадают! – парирую я, упирая руки в бока. – Нечем будет конфеты грызть!

Классический мамский аргумент, но, как показывает практика, иногда работает.

Филатов хмурится. Скрестил руки на груди, нахмурился, смотрит на нас исподлобья, словно на спектакль, на который его не звали, но он всё равно пришёл и теперь возмущён постановкой.

Мрачный, как туча.Не выспался, наверное. А может, просто не привык, что его из собственной спальни выставляют, как кота с дивана.

Ничего. Привыкнет.

Мы тут все будем привыкать к новому, не он один.

– А я не буду конфеты, – объявляет Тимка и хитро щурится, – я буду молоко. Мне дядя Лёша даст.

И – прежде чем я успеваю придумать ответ, – выкидывает номер, которого не ожидали ни я, ни Филатов.

Он сбегает от меня к Лёшке за спину.

Буквально. Делает два быстрых шага, прячется за его фигурой, как за крепостной стеной, выглядывает оттуда, держась за штанину.

Лёха дёргается, будто его только что ткнули электрошокером, и ошарашенно смотрит вниз – на маленькую тёплую голову у своего бедра, словно перед ним не ребёнок, а разверзшаяся земля.

Я немею.

Мозг на пару секунд выключается: так, стоп… он же его боится… он его не знает… почему он к нему…

– Правильно, – вдруг откашливается Лёшка.

Голос у него хрипловатый, но спокойный. Он быстро приходит в себя, чуть отодвигает плечо, чтобы видеть Тима.

– Не чисть, – невозмутимо кивает. – Зубному врачу тоже надо кушать.

– Это как? – Тимоха чуть испуганно поднимает голову, смотрит на «дядю Лёшу» снизу вверх.

Взгляд – смесь любопытства и ужаса. Вот сейчас ему подарили новую страшилку, и он пытается её распаковать.

– Ну, это у тебя зубы разболятся, – терпеливо объясняет Лёха, как будто каждый день детям лекции читает, – мы поедем их лечить и заплатим врачу много денег. Он будет на них кушать.

Он произносит это настолько буднично, что даже мне становится немного не по себе. В воображении тут же всплывает картина: зубной врач, который грызёт деньги, сидя на стуле, а рядом Тимка с дыркой вместо зуба.

Тимоха замирает. Сопит громко, как маленький ежик. Лоб морщится, брови сводятся к переносице.

– Не хочу лечить, – серьёзно произносит сын, наконец, расставляя слова, как кирпичики.

– В смысле? – Лёха театрально дёргает плечами. – А как же бедный зубной врач? Ему ж кушать надо.

– Обойдётся! – совершенно не детским тоном выдаёт вдруг Тимоха и, развернувшись на пятке, пулей несётся в ванную.

Я аж брови вскидываю.

Вау.

Вот это да.

Так, Марина, запиши: аргумент про голодающего зубного врача – работает лучше, чем все твои «конфеты» и «зубы повыпадают» вместе взятые.

Смотрю на Лёшку с благодарностью, открываю рот, чтобы сказать хоть «спасибо», но тот поджимает губы, отворачивается к окну и будто каменеет.

Ну да. Это же он сейчас не просто ребёнку помог послушаться маму. Это он невольно сделал шаг к тому, чтобы ребёнок начал прятаться за ним, а не от него. Страшный шаг.

Ладно. Так уж и быть. Не буду давить. Пусть сам привыкнет к роли, в которую его жизнь насильно засунула.

Спокойно иду следом за Тимом в ванную, помогаю ему умыться. Он брызгается, сопит, но щётку держит уже без истерики – дело сделано.

В этой избе даже ванная сделана в деревенском стиле.

Стены отделаны кафельной плиткой под грубо отёсанные доски, такая же, только темнее, плитка на полу. Над раковиной простое зеркало и деревянные полки.

Понятно, что настоящее бревно не выдержит постоянной влаги, но они постарались обмануть глаз. И у них получилось. Смешно и красиво одновременно. Вроде как кич, деревенский «инстаграм-стайл», но смотрится… гармонично. Здесь всё дышит темой «я уехал в деревню и сделал себе сказку».

Когда я вижу такие детали, я всё чаще думаю: а таким ли уж спонтанным был Лёшкин побег из города?

На момент, когда родился наш Рыжик, он уже вступил в должность генерального и руководил фирмой отца. Именно он. Не старший брат. Тот числился в должности консультанта с очень пространными обязанностями – скорее украшение кабинета и «голос семьи», чем человек, принимающий решения.

Лёха тогда – молодой, злой, амбициозный – носился по встречам, говорил по телефону даже в душе. Бумаги, графики, планы, сделки – вся эта жизнь «успешного успеха».

Однако, как я узнала совсем недавно, почти сразу после развода Лешка из города исчез.

Я тогда об этом, разумеется, не знала. Была занята тем, чтобы не развалиться окончательно. Сейчас, спустя годы, попытаться понять его мотивы почти нереально. Мы оба за это время успели обрасти собственными версиями событий, обидами и домыслами.

Но факт остаётся фактом: молодой и перспективный бизнесмен бросил карьеру, фирму, офис с панорамными окнами и скрылся в деревне.

Чем он тут занимался и как зарабатывал на жизнь – для всех оставалось тайной. А ведь это «все» активно пытались узнать. Жених-то был завидный: деньги, фамилия, внешность. И теперь внезапно – деревенский отшельник.

Но со временем интерес к нему поутих. Город умеет забывать тех, кто вышел из гонки. Настолько, что я еле-еле выяснила, где он живёт. Не сказать, что глухая деревня – до Москвы-то недалеко, час–полтора езды, но по ощущениям…

Он тут как бирюк.

– Давай, вытирай мордашку, выходи, я тоже умоюсь, – подаю сыну полотенце.

Он послушно промакивает щеки, нос, пару раз проводит по лбу, как будто стирает ночные сны, и распахивает дверь.

– Ой! – возглас громкий, удивлённый.

Выглядываю из ванной.

Лёшка стоит в коридоре, явно собранный в дорогу. На нём джинсы, куртка, к которой я его вообще-то не помню – значит, купил уже «здесь», в своей новой жизни. В руках – ключи от машины, пальцы нервно перебирают брелок.

Он смотрит на меня всё тем же настороженным, тяжёлым взглядом.

– У тебя дела? – спрашиваю удивленно, – Ты скажи, из чего я могу собрать завтрак. Мы тебя не будем задерживать, – виновато пожимаю плечами.