Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 7

— Ну, а куда же тогда писать? — поправив очки, развел руками Полозов.

— На частный адрес! — Илья резко кивнул. — Остались у меня друзья… Ни в чем таком не замеченные. Им и напишем. Только не я буду писать… и не вы, Александр Андреевич! Ясно же, почему…

Я покачал головой:

— Ну, вы — понятно. Ссыльный! А меня-то почему должны перлюстрировать?

— А, думаете, этот ваш недруг… Огнев… не подкупил на всякий случай почтмейстера? — покусав губы, резонно заметил инженер.

Экие все хитрованы однако! А, в общем-то — оба правы.

— Хорошо, — хмыкнув, отрывисто бросил я. — Найду, кого в городе попросить…

Конечно же, в первую голову вспомнилась о Елизавете Петровне… Но, я тут же подумал — а не опасно ли это? Вдруг, да и подписанный девушкой конверт на почте вскроют? Какой-нибудь мелкий клерк — чисто из любопытства…

— Морозова попрошу… или того же Хворостова. Ознакомлю с нашей «жалобой». Любой поможет!

К вечеру явился Иван. Не один, а с какой-то девчонкой! Одета та была странно — темный штопаный армячок, самотканая шерстяная юбка до пят, серый глухой платок… лапти! Вот это было странно — в здешних местах лаптей отродясь никто не нашивал! Да и такую убогую одежонку — тоже.

Благоразумно обойдя прииск и мастерскую — чтоб не пялились зря! — хитрый эвенк привел девушку прямо в мою фанзу. В контору, так сказать.

— Заплутала, — коротко пояснил Иван. — Пришлось с собой взять. Там у распадка тигр бродит. Как бы не съел!

— Ну, здравствуй, красавица! — указав гостье на лавку, улыбнулся я. — Поди, голодная?

— Да ничо, — девчоночка зарделась. — Мы привычные. Орехи в тайге, ягоды. Лимонник хоть и перезрел давно, а есть можно. Сухарики еще были… кончились…

— Вань… — я перевел взгляд. — Не в службу, а в дружбу. На кухню не заглянешь? Кто там сегодня за повара?

— Хань Линь. Рыбку, чую, жарит!

— Рыбка — хорошо! Да, с хунхузами что?

— Как и говорыл. Ушли на тот берег. Лодки там были припрятаны.

— Хитры!

— Так хунухузы ж! У нас про таких говорят — эрудук эрувэ тавдяри бэе! Собирают худое из худшего! И еще хужее, да.

Весело усмехнувшись, эвенк вышел из фанзы.

— Ты лапти-то сними — тепло, — подмигнув гостье, улыбнулся я. — И платок посуши — мокрый. Эвон — печка!

Я кивнул на только что растопленный очаг, сложенный из обмазанных глиной камней. Не знаю, как будет зимой, но сейчас тепла хватало вполне.

Девчонка испуганно дернулась:

— А можно… Можно, я вот чуток погреюсь и дальше пойду?

— И куда ж ты путь держишь?

— В Благовещенскую. В город. Теперь уж по бережку-то дойду!

Хм… дойдет она! Тоже еще, путешественница. Вымокла вся, осунулась. Видно — устала.

— Пешком-то далековато будет. Да и тигры…

— Ничо! Тигр посейчас сытой.

Вот ведь, все ей нипочем! Интересно, кто такая и откуда вязалась? Впрочем, сначала гостью накорми, а уж потом расспрашивай!

Как раз явился и Иван со свежей лепешкою и чугунком, полным тушеной рыбы. Лепешки пекли китайцы в чем-то вроде тандыра. Старатели же у себя в печи выпекали самый настоящий хлеб, очень даже вкусный!

— Спасибо, Ваня! — от души поблагодарил я. — Ступай, отдыхай.

Коротко кивнув, эвенк одернул малицу и удалился.

— Хороший человек. Добрый, — протянула девушка. — Хоть и тунгус.

— Ты давай, разувайся, руки мой — и к столу. Ужинать будем. Сейчас вот чайник поставлю… ага… Ты армяк-то свой снимай. Вон, повесь у печки… Да! Меня Александром Андреевичем зовут. А тебя как?

На этот раз девчонка не стала перечить, сняла и армяк, и лапти… и, украдкой обернувшись, развязала платок…

Бог мой! Ну и волосы у нее были! Густые, светлые, с небольшой рыжиной, словно напоенные летним солнцем и медом. И большие серые глазищи, казалось — на пол лица.

— Благодарствую… — поклонившись, девушка усела за стол… И накинулась на угощение.

— Ты много-то сразу не ешь, — строго предупредил я. — Заворот кишок будет.

— Знаю, — прожевав, улыбнулась гостья. — Я ж с осторожкой.

— Кушай, кушай… Потом руки, вон, вымой… Да — чай!

Наконец, насытившись, девчонка подошла к рукомойнику. Обернулась:

— Меня Пелагеей кличут. Издалека я… Тайгой три дня идти.

— У Кобыльей ноги, что ли?

— Не-е, далече! Я сначала по реке, на долбленке… А там потом камни, пришлось дале пешком.

— Устала?

— Ну… да.

Гостья вновь вернулась за стол. Я заварил чаю. Хороший был чаек, китайский.

— Сахар вон… Бери щипчики.

— Са-хар? — удивленно переспросила Пелагея. — А что это? А как его едят?

— Да вот, в чай… Впрочем, можешь вприкуску.

Я отколол кусочек, протянул:

— Только сразу не грызи — зубы сломаешь.

— Благодарствую, батюшко! Ой… Вку-усно-то как, Господи! — девчонка перекрестилась на висевшую в углу кину Николая Угодника. — У нас в скиту этакого-то добра нет!

Ага-а! Скит, значит… Кержаки! Раскольники-староверы.

— А что за скит?

Пелагея нахмурилась:

— Плохо там. Недобро. Бьют.

— И ты сбежала!

— Так, батюшко…

— Черт тебе батюшка! — рассердился я. — Сказал же — Александр Андреевич! Так и зови. Поняла?

— Поняла, батюш… Александр Андре-е-вич.

Хм… понятливая.

— Так что там про скит?

— Сказала же — плохо! — Пелагея дернулась и сверкнула глазами, злобно и бешено, словно рысь.

Ишь ты — характер! И в скиту не сломали… Но, верно, пытались. Оттого в побег и сорвалась. В Благовещенск… В лаптях! Однако, лапти-то за день пути снашиваются… Черт, а ноги-то у нее! Красные, распухшие… Видать, босиком шла, бедолага, а лапти берегла.

— Так, тебе бы к доктору… Обязательно! Да-да, что ты так смотришь? Доктор у нас тоже есть. А я здесь, на прииске, главный!

— Поняла… Александр Андреевич, — встав, девушка поклонилась.

— Эй, эй! — я шутливо погрозил пальцем. — Ты мне эти ветхозаветные прибамбасы брось! Кланяться она тут повадилась… Девятнадцатый век на дворе! Просвещение… и прогресс.

— Меня в чулане заперли, выпороли чуток. Не сильно, так, для острастки… Но обещано было строго — при всех! Этакая епитимья… Вот я и… Давно собиралась. Как сестрица моя… года три назад или боле… уж и не помню. Пистимея, старица, за мной погоню снарядила. Послала на лодке мужиков, да в лес. Я в кусточках схоронилась, видела. Собак еще — с цепи… А что собаки-то? Я ж их и кормила. Они меня знают, вот и не лаяли — ластились. Дождалась — мужики вернулись. Я и пошла. Добленку взяла старую… на нижних мостках, не в самом скиту… далече…

— Значит, в Благовещенск? — я задумчиво посмотрел на девчонку. Красивая!

— Так, Александр Андреевич. Туда. Теперь уж по бережку дойду.

— Зачем пешком, когда у нас пароходы ходят?

Пелагея вскинула голову:

— Паро… что?

— Такие большие корабли.

— А-а-а… Про корабли слыхала. И про ковчег!

Слыхала она…

— А ты грамоту-то знаешь?

— Немножко. Псалтырь умею читать.

Псалтырь…

— А лет-то тебе сколько?

— Не знаю, ба… Александр Андреевич. Матушка давно померла, так кто ж эти лета считал?

— И ты вот так вот… из скита да сразу в город? В чужой незнакомый мир? Одна…

— Так говорю ж — сестра!

— Родная?

— Ну… как… У нас все братья-сестры.

Понятно — скит!

— А если сестрица до Благовещенска не дошла?

— Это Дорофея-то не дойдет? — Пелагея неожиданно расхохоталась. — Да она куда хошь! Уж, если что решила…

Дорофея… знакомое имя… Где-то я его уже слышал. Вот только где?

— Ладно, поможем найти твою Дорофею. Фамилия у нее какая?

— Дак Устиновы мы. Благочестивый старец Устин скит-то наш и построил!

— Хорошо… Значит, Дорофея Устинова, — взяв карандаш, я сделал запись в блокноте. — Узнаем.

Я поднялся на ноги и накинул тужурку:

— Ты сейчас вот ложись на лежанку и отдыхай. Я доктора приведу. Ты только не бойся — он тебя просто осмотрит. Мало ли что? Не боишься докторов?

— Я тигров-то не боюсь! И росомахи! А… А доктор — это кто?