Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 8

— Увидишь.

Выйдя на улицу, я неспешно зашагал к медпункту. Холодало. Над рекою стелился густой туман. Из общей избы доносились голоса и раскаты хохота. Окна медпункт светились тусклым керосиновым светом.

— Огни притонов заманчиво мигают… — вполголоса напел я.

Почему-то вдруг вспомнилась эта песня. Ну, а к песне — притон. Тот самый, приснопамятный, на улице Беспардонной. Фешенебельное заведение мадам Динаы Ларошель. Притон… И хорошенькая девушка — мадемуазель Лулу.

Лулу…

Черт!

Дорофея Устинова — вот как Лулу звали на самом деле! Да, она ведь тоже сбежала из скита… Из того самого, что и… Черт! Однако, поворотик! Из скита — в публичный дом. Сейчас и сестрица Пелагея — туда же… Одна-ако!

Ладно. Будем думать, чего уж теперь. А что, если ее здесь на какое-то время оставить? Скажем, поварихой…

Э-э, Александр Андреевич! Остынь! — я тут же осадил сам себя.

Мало тебе проблем, так хочешь мужикам красивую девку подсунуть? Чтоб они тут передрались все? Не-ет, оставлять Пелагею на прииске нельзя ни под каким видом. Первым же пароходом спровадить в город! В город… А куда? В заведение мадам Дианы?

В медпункте распахнулась дверь…

— Илья Фомич! Никак, собрались куда? — я ускорил шаг.

— Да нет, Александр Андреевич. Просто решил проветрить.

— Тогда пойдемте… Есть тут кое-что для вас…

Представив врача Пелагее, я вышел на улицу — девчоночку не смущать. Усевшись на крыльцо, смотрел на звезды… но краем уха все же прислушивался. Еще вопрос — позволит ли эта дикая девчонка себя осмотреть? Может и пристукнуть доктора чем-нибудь тяжелым… Но, вроде, тихо пока…

— Все в порядке, — выйдя из фанзы, Решников присел рядом и усмехнулся. — Но, конечно, забавная она! Раздеваться наотрез отказалось. Хорошо, хоть кофту сняла. Да я, признаться, и не неволил. Так, вербально… опросил. Ничего не сломано, руки-ноги целы, ничего не болит. Сделаю мазь — пусть стопы помажет.

— Ну и хорошо. Да, Илья Фомич… Я сегодня у вас в медпункте заночую. Сейчас только, скажу…

Войдя в дом, я улыбнулся гостье:

— Ну, что? Все в порядке с тобой.

— Добрый человек этот ваш… доктор, — зевнув, протянула та. — Забавный! Все расспрашивал… Я сразу ж поняла — лекарь он! Славный какой.

— Да, славный… Ты ночевать одна не забоишься?

— Тю! Сказала ж… Я в тайге ночевала! А если б ружьишко еще…

Ха, ружьишко!

— Ты стрелять-то умеешь чудо?

— Стрелять-то? Моге-ом!

В медпункте Решников сразу же поставил на печку остывший чайник:

— Сейчас Миша зайдет. Так, поболтать.

Надеюсь, не о политике! — подумал я, но вслух ничего не сказал. Не хотелось обижать доктора недоверием.

И правда, вскоре заскрипели ступеньки.

— О! И вы здесь, Александр Андреевич?

— Да. Там у меня гостья спит. Ваня из тайги привел.

— Из тайги! А что за гостья?

Я рассказал. Все же вместе думать сподручнее…

— Н-да-а, — взяв горячую кружку, Полозов покачал головой. — Ситуация. К мадам Диане ей, конечно, нельзя. Да и здесь… Но, с сестрицей-то пусть увидится! Не думаю, что та так уж сильно на нее повлияет. Но, вы правы. Надо ее куда-то деть. В приют, что ли какой?

— Зачем в приют? — поставив кружку на стол, весело усмехнулся доктор. — В пансион!

— Х-ха! — Михаил хлопнул себя по коленкам. — Ты имеешь в виду… бывший сиротский дом?

— Именно. Пансион фрау Эльзы фон Оффенбах!

— Ну-у, Ильюша… — задумчиво протянул инженер. — Там такие эмансипе… Но, да — дисциплина железная, прусская!

— Для девочки из скита — самое оно то!

С улицы вдруг донесся звон разбитого стекла… Послышались грубые пьяные голоса, ругань. И звуки ударов!

Я тут же вскочил на ноги:

— Черт возьми! Драка, что ли? А ну-ка, быстрей…

Я рванул к бараку, где жили старатели. Там уже стоял невообразимый гам: кто-то орал, кто-то матерился, звенела посуда, и в открытую дверь вылетела опрокинутая табуретка.

Внутри творился сущий кавардак.

В центре, сцепившись, катались по полу двое. Федот и Грива. Лица красные, глаза налиты кровью, рубахи порваны. Грива, здоровенный мужик с кулаками, как две гири, пытался оседлать Федота, но тот, худой и верткий, извивался ужом и норовил достать оппонента головой в переносицу.

Вокруг толпились остальные — кто-то пытался разнять, кто-то подбадривал, кто-то просто наблюдал с любопытством пьяных глаз. Тут же, на полу, валялась четвертная бутыль из-под самогона — пустая, разбитая у горлышка. Из лужи, растекшейся по доскам, разило сивухой пополам с какими-то травами.

Все понятно…

— А ну! Расступитесь! — рявкнул я, входя.

Мужики шарахнулись, освобождая пространство. Драчуны меня не услышали — или не захотели слышать. Они продолжали молотить друг друга, тяжело дыша и матерясь.

— Всё, хватит! — Я шагнул вперёд, рванул Федота за шиворот, отшвырнул в сторону. Грива, освободившись, тут же вскочил, замахнулся…

— Стоять! — Мой голос ударил как плеть. — Ещё один удар — выгоню вон из форта. Обоих.

Подействовало. Грива опустил руки. Федот тоже успокоился, уставившись в одну точку. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины в светце.

— Что за бардак? — Я обвел взглядом мужиков. — Кто объяснит?

Мужики переглядывались, молчали. Никто лезть в это явно не хотел.

— Я вопрос задал. Чего молчим? Рассказывайте!

С нар поднялся Артамон. Губа рассечена — видно, тоже успел встрять.

— Федот… — начал он, косясь на здоровяка, — начал он… Говорит, работаем, как каторжные, а золото… ну, уходит туда, сюда… на доктора, на больницу, на эти… на пилюли, говорит… А Грива вступился. Сказал — барин своё дело знает, нечего языком чесать. Слово за слово… ну и… пьяные просто…

«Ага, Федот, — мысленно отметил я. — Недоволен властью. Это надо на заметочку взять, может и ничего страшного, но бывает, что и из таких росточков вырастает сорняк».

— А самогон где взяли? — жёстко спросил я.

— Та… — Артамон запнулся, пожал плечами.

— Говори! — рявкнул я.

— Грива с прошлой баржи… втихаря припрятал… для себя, думал. А Федот нашел… ну и…

— Всё ясно.

Я посмотрел на Гриву. Тот, наконец, поднял глаза. Пьяные, мутные, но уже с проблесками осознания.

— Барин… я не со зла… — начал он.

— Молчать, — оборвал я. — Говорить будешь, когда слово дам.

Повернулся к Федоту. Тот стоял, ссутулившись, исподлобья глядя на меня. В его взгляде читалась обреченность — он знал, что виноват.

— Значит, так, — сказал я, с трудом сдерживаясь. Эх, высечь всех палками, по старинке, чтобы до ума дошло! — Оба дебоширы — за решетку. В подвал. До утра.

— Барин! — взмолился Федот. — Там же…

— Ничего, там сухо и темно, как раз хорошо, ничего постороннего не отвлекает от размышлений о своем поведении. А то, что мыши, так то не страшно, заснуть не дадут. Утром, как в голове прояснится — на самые тяжелые работы. Киркой глину бить, на погрузке бревен. И так — два дня.

Мужики зашумели, переглядываясь. Такая кара была суровой — работать на погрузке и отбойке тяжелее, чем у шлюза.

— А после, — продолжил я, не давая им опомниться, — когда отработаете смену — драить полы. Во всем бараке. В каждом углу. И у врача в лазарете. И в столовой. И в моей конторе. Пока не засверкает как у кота… глаза!

Грива открыл рот, чтобы возразить, но я взглядом заставил его заткнуться.

— Ещё одно слово — выгоню. Обоих. И будете по тайге пешком до города топать. Оружия не дам, припасов тоже. Как хотите, так и добирайтесь. Поняли?

Грива молча кивнул. Федот, опустив голову, кивнул следом.

— А теперь — в подвал. Марш!

Их увели. Мужики, потупившись, начали расходиться по нарам — укладываться спать.

Я вышел на крыльцо. Ночь была звездной, холодной. Вдалеке, за частоколом, чернела тайга. Я глубоко вдохнул, выдохнул.

Внутренний конфликт — это всегда плохо. Но то, что он вылез наружу, даже хорошо. Обнажились слабые места. Пьянство и драки — это не просто так. От безделья. Когда нечем заняться.