Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 26

— Много, — торгаш поморщился.

— Зато спокойно, — я остановился напротив него. — Никаких поборов сверху. Никаких «левых» проверок. Я — хозяин. Сказал — десять, значит, десять. Ты все равно свое возьмешь, цены накрутишь — будь здоров! Втридорога продавать будешь.

Кузьма задумался, почесал затылок.

— А если товар не пойдёт?

— Значит, не судьба, — ответил я. — Но пойдёт. Я своих людей знаю.

— Ладно, — вздохнул Кузьма. — Уговорили. Десять, так десять. Когда запускаться можно?

— Да хоть сейчас. Лавку свою с телегой у бараков поставишь. А жить где думаешь?

— Так я…

— В бараке место снять можешь, не дорого возьмем!

Кузьма рассмеялся.

— Ну барин, не золотодобытчик, а делец настоящий! Свое возьмешь! Ладно, договорились, все равно у меня особого выбору нет.

Он пожал мне руку.

— А теперь дозвольте откланяться. Надо лошадь напоить, товар укрыть.

— Ступай. Базиль покажет, где колодец.

Кузьма вышел, притворив за собой дверь.

Вечером, когда солнце уже село за сопки и по форту поползли длинные тени, я собрал своих в конторе.

Базиль пришёл первым — он всегда появлялся раньше других, словно чуял, что разговор будет серьёзным. Сел на лавку у двери, положил руки на колени, замер. На поясе — револьвер, шашка в ножнах. Привычка даже в мирное время быть наготове.

Степан заявился следом, хмурый, потный, с засученными по локоть рукавами. Он только что со шлюза, ещё не умывался, пахло от него так, что слезы наворачивались на глаза. Дестятник плюхнулся на табурет напротив меня, вытер лицо рукавом.

— Звал, Александр Андреич?

— Звал. Садись, ждём Михаила.

Михаил не заставил себя долго ждать. Вошёл с охапкой бумаг, чертежей и карт, которые тут же разложил на столе, освобождая место для кружек. Очки его блестели в свете керосиновой лампы.

— Всё, — сказал он, усаживаясь. — Все в сборе.

Я обвёл их взглядом. Трое. Каждый — опора форта. Базиль — сила и дисциплина. Степан — связь с народом и тяжёлая работа. Михаил — ум и расчёт.

— Разговор будет о торговце, — начал я. — Кузьма Суворов.

— Это Пряник который? — улыбнулся Степан.

— Пряник?

— Ему мужики уже кличку дали, Пряник.

— Метко! — улыбнулся я. — Так вот, он лавку открыть хочет. Думаю, идея интересная. Все по мелочевке. Я не против, все разнообразие для…

Договорить я не успел, в комнату ворвался запыхавшийся Федот.

— Александр Андреевич, вы извините, что без стука… Там…

— Да что там? Отдышись и нормально скажи! — рявкнул Степан.

— Там Пряник этот, ну торгаш который… Горбуна отравил!

— Что? — Степан вскочил из-за стола, едва не опрокинув чернильницу.

— Отравил, говорю! — Федот схватил меня за рукав, потащил к выходу. — Лежит Горбун, хрипит, почернел весь! Я ж говорил — чужаку нельзя верить!

— Спокойно! — рявкнул я, вырывая руку. — Базиль, за мной. Степан, бегом за Решниковым. Живо!

Базиль уже был на ногах, шашка на боку, револьвер наготове. В глазах — ярость и решительное желание бить всех, кто только попадется под руку. Еще бы, при нем, днем отравили одного из жителей Форта! Степан кинулся к двери, едва не сбив с ног Рино, который заглянул на шум.

Мы вылетели на улицу.

У бараков уже толпился народ. Кто-то в исподнем, кто-то босиком — сбежались отовсюду. В центре круга, на земле, лежал Кондратий. Горбун хрипел, схватившись за горло, лицо его было багровым, изо рта шла пена.

Рядом, растерянный и бледный, стоял Кузьма. В руках он всё ещё сжимал мешок с пряниками, но выглядел так, будто его самого сейчас стошнит. Мимо него, сжав кулаки, уже пробирались мужики.

— Вот он! — заорал кто-то. — Отравитель!

— А ну, стой, купчишка! — рявкнул Артамон, хватая Кузьму за грудки.

— Я не… я не травил! — залепетал торгаш, пытаясь вырваться. — Пряники свежие! Я сам их ел! Мы все ели!

— Ел он! А ну бока намнем тебе, душегуб!

— Да я ни причем!

— А Кондратий чего ж тогда хрипит? — выкрикнул Федот, подходя ближе. — Говорил я — чужаку нельзя верить! В тюрьму его! А лучше — в Амур!

— Стоять! — заорал я так громко, что у самого заложило уши.

Но меня, кажется, никто не услышал. Федот вдруг выхватил нож и направился к Кузьме.

— Вот я тебе сейчас, ирод, уши отрежу! Человека отравит решил.

Еще шаг — и Федот точно бы покалечил человека. Пришлось действовать на опережение. Я выхватил у Базиль шашку и подскочил к Федоту.

— А ну стоять! — я направил оружие прямо на него. — Спрятал нож! Быстро!

Федот зыркнул на меня, но послушался, нож спрятал. Виновато забубнил:

— Так ведь человека отравил…

— Я тут буду решать, кто виноват, а кто нет. И без моего ведома суд творить не смей!

Федот окончательно скис, растворился в толпе.

Артамон нехотя отпустил Кузьму. Тот попятился, споткнулся о телегу, сел на землю, не выпуская из рук проклятый мешок. Глаза его были полны ужаса.

— Вы что, не понимаете? — прошептал он. — Мне зачем? Зачем мне людей травить? Я ж торговать хочу, а не… не убивать…

— Помолчи, — я подошёл к Кондратию, опустился на колено. — Кондратий, слышишь меня? Слышишь?

Горбун хрипел, сжимая горло. Глаза его бешено вращались. Он кивал, но говорить не мог.

— Воды! — крикнул я.

Кто-то из мужиков метнулся к бочке, принёс кружку. Я приподнял голову Горбуна, дал глотнуть. Он закашлялся, выплюнул воду, но хрип стал чуть тише.

— Да где Решников⁈ — рявкнул я, не оборачиваясь.

— Бежит! — крикнул Рино с вышки. — Вон он, от лазарета!

Решников появился через минуту — взъерошенный, в расстёгнутом халате, с саквояжем в руке. Он растолкал толпу, опустился на колени рядом с Кондратием.

— Что случилось? — спросил он коротко, не теряя времени.

— Закашлял, начал задыхаться, — доложил Степан, который успел расспросить свидетелей. — Пряник ел. — Он кивнул на Кузьму.

Решников быстро осмотрел Горбуна: пощупал пульс, заглянул в зрачки, приоткрыл рот.

— Язык не посинел, — сказал он спокойно. — Дыхание есть. Пульс частый, но ровный. Это не отравление.

— А что? — спросил Федот, с подозрением глядя на доктора.

— Пока не знаю, — Решников повернулся к Кузьме. — Пряник у тебя с чем? Состав говори.

Кузьма, заикаясь, начал перечислять:

— Мука, мёд, яйца, масло, имбирь, корица, гвоздика…

— Что ещё? — перебил Решников.

— Орех, — выдохнул торгаш. — Грецкий орех. Я добавляю, для вкуса.

— Орех, — Решников повернулся к Горбуну. — Кондратий, ты раньше орех ел?

Тот, откашлявшись, смог наконец говорить — хрипло, сдавленно.

— Не… не помню… — прохрипел он. — Вроде, нет…

— А до этого ты пил что? — спросил доктор.

— Морс… кислый… из ягод… — Горбун кивнул в сторону лазарета. — Сам делал…

Решников задумался. Потом взял пряник, откусил крошку, пожевал.

— Всё ясно, — сказал он, выпрямляясь. — Это не отравление. Это реакция на орех.

— Какая ещё реакция? — не понял Федот.

— Аллергия, — пояснил Решников. — У некоторых людей орехи вызывают удушье, отёк горла. Кондратий, скорее всего, не знал об этом. Пряник застрял, начался кашель — а добавочно морс раздражил. Но это не яд.

— То есть… — Степан с облегчением выдохнул, — не отравили?

— Нет, — твёрдо сказал Решников. — Кондратий сам виноват, что ел то, к чему не привык. Сейчас я ему укол поставлю, жить будет.

— Укол? — испугано зашептались мужики.

Я невольно улыбнулся. Страх в глазах этих здоровяков умилял. Впрочем, когда я увидел сам шприц, то понял, что их испуг имеет основание быть.

Решников хлопнул крышкой саквояжа, достал оттуда продолговатый металлический футляр. Откинул защёлки. Внутри, на чёрном бархате, лежал шприц.

Не такой, к каким я привык в своей прошлой жизни. Не пластиковый одноразовый «два кубика» в стерильной упаковке и тоненькой иголочкой. Этот был другим — тяжёлым, солидным, с такими-то металлическими вставками, и поршнем из чёрной резины и иглой, которую ещё предстояло привинтить к наконечнику.