Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 27

Я посмотрел, как Решников ловко, привычными движениями, соединяет шприц с иглой. Металлической, не тонкой, как волос, а внушительной, пусть и заточенной остро. Игла не в пластиковом колпачке, а в отдельном футлярчике. Выглядело, на самом деле, жутко.

«Кажется, он многоразовый», — подумал я.

— Гляньте, — донёсся чей-то шёпот, — колоть будет.

— А не вредно?

— Доктор знает.

— Иглища-то какая!

В моей прошлой жизни укол был пустяком — пластырь на кожу, секундное жжение, пластиковый шприц в контейнер для отходов. «Как будто комарик укусил». Здесь же всё иначе. Каждый укол — целое событие. Шприц — инструмент, почти хирургический, а не расходный материал. Да и таких тонких игл видимо еще не успели придумать как делать, так что точно не «как комарик укусит». Что-то посолиднее будет.

Решников не торопился. Он поднёс шприц к глазам, проверил, нет ли пузырьков воздуха в растворе. Выдавил каплю лекарства на иглу.

— Кондратий, повернись на бок. Ну-ка, мужики, поверните его, подмогните. Сейчас полегчает.

Горбун, который уже перестал хрипеть и только тяжело дышал, послушно повернулся. Решников ловко ввёл иглу, нажал на поршень.

Кондратий стойко выдержал процедуру, даже не вскрикнул. Но по лицу было видно — неприятно.

Решников вынул иглу, протёр место укола спиртом.

— Всё, — сказал он. — Через минуту дышать станет легче. Через час — встанете. А завтра — на работу. Но орехи больше не ешьте.

Кондратий кивнул, всё ещё лежа на боку. Дышал он уже ровнее — лекарство действовало быстро.

— Спасибо, доктор, — прохрипел он.

— Не за что, — Решников принялся разбирать шприц, аккуратно отвинчивать иглу, укладывать её в футляр. — Завтра зайдите на осмотр.

Он поднялся, поправил халат. Увидел мой взгляд, усмехнулся.

— Александр Андреевич, вы чего так смотрите? Шприц не видели?

— Видел, — сказал я. — Но не такие. В моей прошлой… В общем, другие только доводилось видеть.

— Другие?

— Да не забивайте голову, — отмахнулся я.

— В больнице, в Петербурге, такие же были, когда я учился, — сказал задумчиво Решников, словно что-то вспоминания. — Павловский шприц. Дорогой, но надёжный. Хорошая штука. Надо бы побольше взять таких… На всякий случай. И Кондратия в карточку незабыть внести, записать, что аллергия имеется.

Толпа начала расходиться. Мужики переговаривались, косясь на Кузьму, но уже без прежней злобы. Кто-то даже усмехнулся: «Кондратий наш из-за пряника чуть не помер! Надо же!»

— Век воли не видать, — буркнул Степан, качая головой. — На войне, с хунхузами, с тиграми — жив остался. А тут… пряник.

— Видать вкусный был, — вставил Артамон и тут же получил подзатыльник.

Федот, поняв, что скандала не вышло, злобно сплюнул и отошёл к бараку, не глядя ни на кого. Я заметил это, но не подал вида.

Кузьма всё ещё сидел на земле, бледный, трясущийся.

— Александр Андреевич, — позвал он тихо, — я…

— Вставай, — я подал ему руку. — Не отравил, верим. Решников же подтвердил.

— А если б… — он сглотнул.

— Если бы — мы бы разобрались, — сказал я. — Но раз не отравил, то лавку открывай. И ореховые пряники продавай с предупреждением. А лучше убери из рецепта их, от греха подальше.

Кузьма кивнул, вытер лицо рукавом.

— Спасибо, — сказал он. — Я уж думал, всё.

— Не переживай. У нас в Форте все по справедливости.

Ближе к вечеру успокоились, толпа уже не роптала и на Кузьму кривых взглядов не кидала. А когда Кузьма разложил свой товар на телеге и вовсе все столпились вокруг, разглядывая всякое. Посмотреть и в самом деле было на что.

Те самые злополучные пряники лежали отдельно — горкой, прикрытой чистой тряпицей от мух и пыли. Рядом — баранки, нанизанные на бечёвку, как бусы, и сдобные калачи, от которых пахло мёдом и ванилью. Кусок сахару-головы, обёрнутый в синюю бумагу, примостился с краю, возле жестяной коробки с леденцами.

— Ого! — Артамон от удивления раскрыл рот. — Гляньте, робя!

Мужики, только что с ужина, потянулись к телеге, как мухи на мёд. Кто с любопытством, кто с недоверием. Всем хотелось побаловать себя после мясной баланды чем-нибудь приятным. Степан подошёл первым, ткнул пальцем в пряник.

— Это сколько ж?

— Пятнадцать копеек фунт, — Кузьма улыбнулся, но глаза остались насторожёнными.

— Пятнадцать? — присвистнул Степан. — Да в городе по восемь! А у Марфы я и вовсе по шесть брал! Ну ты загибаешь, брат! По пятнадцать!

— Так то в городе, — спокойно ответил Кузьма, не переставая улыбаться. — А до города скока идти? Вот именно. И дорога сам понимаешь, не камнем выложена. И не каждый день её одолеешь. А тут тебе сразу к избе доставлено, да высший класс товар. Возьми один, сними пробу.

— Кондратий вон снял, до сих пор серый ходит, оглядывается!

Толпа взорвалась смехом.

— Да не я это! — не выдержал Кузьма. — Дохтур же сказал, эта, как его… аллергия!

— Ну давай, угощусь. Поди не помру!

— Артамон, не помрешь, не переживай — мы дохтуру скажем, он тебе укол сделает! Прямо в афедрон!

— Да ему шприц поболее нужон, об его зад докторская игла погнется!

— Штык от ружья надобно!

Вновь смех.

Федот, стоявший чуть поодаль, мрачно разглядывал товар. Взял пачку папирос «Самсон», повертел в руках, понюхал. Потом глянул на цену — и поморщился.

— Табачку не желаете? — увидев интерес, тут же подскочил Кузьма.

— Цена?

— Пятнадцать копеек за десяточку папиросок.

— Да у тебя что, одна цена на все? — расхохотались мужики. — Шесть копеек, брат, цигарки. Не более.

— Вот за шесть в городе и бери! — отмахнулся Пряник. — Не порти мне торговлю! И руками не лапай, грязные они у тебя, замараешь мне все! Ну так что, любезный, возьмешь папиросы?

— Дорого, — сказал Федот.

— Зато качество, — парировал Кузьма. — Не махорка какая.

— Качество, — передразнил Федот. — А у нас в форте, поди, не дворец, да и мы не особы какие. Тут не платить за запах.

— Кто не хочет — не бери, — Кузьма поджал губы. — Я не неволю.

Артамон тем временем уже отсыпал горсть леденцов, протянул пятак.

— Держи, — Кузьма ссыпал их в куль, завернул, отдал.

— Артамон, ты чего? — спросил один мужик. — Брат вздумал?

— А чего?

— Так дорого же!

— Да и мы вроде не бедствуем, мужики. В Форте хорошо платят, деньги имеются, — Артамон удивленно оглядел всех. — А куда их тратить, монеты, заработанные честно и по совести? Под подушкой хранить? Нет, для того и трудимся, чтобы тратить.

Артамон сунул леденец в рот, зажмурился от удовольствия.

— Вкусно? — спросил кто-то из толпы.

— Вкусно! — ответил он. — Все равно на тот свет все рубли заработанные не заберешь, так чего их беречь?

Мужики притихли. Простая и оттого понятная философия Артамона заставила призадуматься.

— А ведь прав, собака! — крикнул кто-то из толпы. Что я, нищий какой? Работаю по совести, спину гну, деньги имеются. Могу и позволить себе! Кузьма, а ну мне пачку папирос дай. Да самых хороших. После ужина всегда приятно подымить хорошим табаком, я это дело уважаю. А то Степана попросил с городу купить, а он привез соломы какой-то! Тягу сделаешь — аж горло дерет!

Вновь смех. Мужики зашумели. Кто-то начал торговаться, кто-то просто разглядывал, прикидывая, что можно взять к чаю. Кузьма отвечал спокойно, без суеты, но цену не сбавлял.

— А пуговицы почём? — спросил кто-то, перебирая деревянные и костяные кругляши в отдельной коробке.

— По копейке штука.

— Дорого.

— Говорю же — не хочешь, не бери, — Кузьма даже не посмотрел в его сторону.

— Ишь, смотри какие! С гравировкой! Это что же, орел на них? Такие пуговицы, скажу я вам, только господа знантные носят.

— Да ну?

— А то! У них на фраках такие. Господа оденутся и в театры ходют. Высшее общество, надо понимать!

— А я что, не человек? Давай мне на десять копеек пуговиц. Нет, на двадцать!