Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 16

Сейчас, минуточку. Не просите меня рассказывать так, будто это всего лишь история. Вокруг ночь, мы с вами в бескрайнем море. Видит бог, сдается мне, что, если слишком долго смотреть на ночное небо, мутится воображение. На чем я остановился? Что говорил? А, да, я вам рассказывал, в каких мирах обитал Сарьяс-и Субхдам, в двух разных мирах. Была у него эта странная комната, в которой хранилась всякая причудливая дребедень: сломанные весы, гири, перчатки, старые журналы, изображения вымышленных существ и лист картона с его невероятно терпеливыми попытками написать свое имя разными типами почерков. Если б я этого не видел своими глазами, я бы усомнился в том, что он там жил, но на стене висел этот самый огромный кусок картона, буквы на нем выцвели от сырости после множества холодных зим. Но все еще можно было разглядеть, как неустанная рука сотни раз выводила: Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам. Как будто он боялся забыть свое имя или пытался предъявить его собственному взору, придать ему достоинства. Там, в этой комнатушке, мечтал он о власти, смысле и красоте. В ней он стал «великим человеком», в ней же размышлял над смыслом своей жизни и своего имени.

В следующий раз Сарьяс и сестры в белом встретились в обшарпанном автобусе, идущем в один из северных районов. Сестры поздоровались с ним среди пропахших потом пассажиров и аромата фруктов, которых накупили женщины в длинных накидках. Он был подстрижен по моде, но выглядел таким слабым, измученным, обожженным солнцем, что никто не обращал на него внимания. Он, как всегда, громко говорил и смеялся. На нем была бежевая рубашка с белым воротником и старые мешковатые брюки. Он выглядел заморышем в лохмотьях, но те, кто его знал, прекрасно видели, что, несмотря на бедность, ведет он себя не как бедняк.

Когда они вышли из автобуса, он сказал сестрам в белом:

— Никакой радости в том, чтобы приехать в ухоженные северные районы на самом ветхом автобусе в мире.

Он очень любил прогуливаться по северным районам.

Две сестры ответили:

— Автобусы все ветхие.

Он со смехом откликнулся:

— Все автобусы — вещи совершенно бессмысленные!

В тот вечер Сарьяс-и Субхдам и сестры немного прошлись вместе. За это время Сарьяс успел ответить на основные вопросы, какие девушки задают в таких случаях: сколько у тебя братьев и сестер, в каком ты классе учишься, чем занимается твой отец. Сарьяс ответил, что нет у него ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери и в школу он не ходит. Когда же он задал им те же вопросы, они сказали, что отец их умер, что братьев у них нет, и добавили не без гордости:

— Мы учимся в педагогическом институте.

Когда они договорили, он заметил:

— А я вас знаю. Вы сестры в белом. Я хотел бы еще послушать ваше пение.

Шадарья и Лавлав ответили ему холодно:

— Ничего подобного. Не можешь ты хотеть снова услышать наши голоса. Просто не можешь.

Когда Сарьяс отошел, сестрам стало стыдно за свою грубость. Им вообще-то редко делалось стыдно. Просто вы, Аллах свидетель, их не знаете. Один я знаю, что сердца у них были чистые, подобные белому хлопку. Но уж если им становилось стыдно, вы и представить себе не можете, насколько сильно. Уверен, кто-то из вас сейчас спросит: «Ну и почему им стало стыдно?» А стыд двух сестер коренился в безысходности, тень которой после того вечера появилась на лице Сарьяса. Было в нем нечто притягивавшее после первого же короткого разговора, я бы это назвал жизненной энергией, той магией, которая его в результате и погубила. Он себя называл самым нищим парнишкой в мире. Знавал такую нищету, какую и не опишешь. Единственное, что его спасало, — собственный смех, который не ведал ни дня, ни ночи и звучал постоянно.

В тот вечер сестер одолевала тревога. Ну да, я ведь сказал вам в самом начале, что в груди у них двумя крупными бриллиантами сияли два больших добрых сердца. И случилось нечто едва ли не противоположное тому случаю с Мухаммад-и Дилшуша — и жить нам теперь до конца дней в пыли его смерти. Нет, вовсе они не влюбились, но тень Сарьяса терзала им совесть.

В самый глухой ночной час они снова вышли из дома и отправились на поиски его смеха. Он постоянно отдавался у них в ушах, но отыскать его они не могли. Слышали его куда ни пойдут, в каждом переулке, но самого Сарьяса нигде не видели. Домой вернулись с тяжестью в груди. Не случись той ночи, никогда бы не родилась эта история. Не одолей их печаль и беспокойство, не о чем было бы мне рассказывать, или в рассказе моем не оказалось бы сестер в белом, той студеной ночи, их холодных глаз, их добрых и нежных сердец.

Когда Шадарья и Лавлав утрачивали душевный покой, их одолевало крайнее беспокойство, и когда я позднее с ними познакомился, они по-прежнему были такими же порывистыми и впечатлительными. Если их что-то трогало, их охватывало смятение, щеки их вспыхивали. Они принимались грызть ногти, вперяли друг в дружку взгляд, начинали заплетать косы. Глаза их расширялись, но сохраняли холодное и недоброе выражение. В последующие дни Шадарья и Лавлав повсюду высматривали Сарьяс-и Субхдама. На занятиях в педагогическом институте до них долетали отзвуки его смеха в пустых коридорах; когда они заходили в женский туалет, взрывы его печального хохота доносились до них из коридоров поверх шума спускаемой воды, смеха и перешептываний девушек. Много дней они искали его неустанно, сами не ведая почему. Сказать им ему было нечего, хотелось лишь спеть разок, чтобы его порадовать.

Прошло несколько недель, и они увидели его на одной из больших городских площадей — он вез на тележке мешки картофеля. Пытался втащить тележку вверх по улице к воротам какой-то мечети и поставить рядом с торговцами рыбой, прилагал немыслимые усилия, чтобы вырулить из тесного угла, уравновесить, толкнуть вперед. Они посмотрели на него в изумлении, и тут кто-то его окликнул:

— Маршал… Маршал… ты сигареты забыл.

Так они и узнали, что Сарьяс — обычный продавец, один из армии уличных торговцев. Друзья называли его Маршалом с тележкой. Сестры услышали, как он в сердцах обращается к водоносу:

— Если бы я сто лет промучился жаждой, а твое ведро было бы последним на земле, я б и то не стал из него пить. Уйди, оставь меня в покое.

Они зашли к нему спереди и мелодично произнесли хором:

— Добрый день, Маршал.

Он в тот момент держал в руке камень и пытался сравнить его вес с весом пятикилограммовой гири, принадлежавшей одному из его приятелей, — убедиться, что камень подойдет в виде замены. Накануне между владельцами тележек случилась очередная перепалка, Сарьяс швырнул в кого-то своей пятикилограммовой гирей, улетела она далеко. Он уж ее искал-искал, да так и не нашел. Приятели шутили:

— Вот болван, так высоко ее забросил, что она, небось, до сих пор обратно не прилетела.

Сарьяс так разошелся, что не видел сестер в белом, потому и не ответил. Бормотал:

— Зараза… зараза… вот ведь дурацкий камень. Не хватает полкило веса. И как мне теперь взвешивать?

На этих словах он поднял голову и заметил двух сестер. В тот же миг к нему вернулась обычная жизнерадостность.

— Дамы, какая радость! Прошу меня простить. Мне неудобно при вас ругаться, но здесь же базар. Не выругаешься — с ума сойдешь. Если днем не ругнуться разок-другой, вечером вас унесут домой мертвым.

Сестры — они успели преисполниться доброжелательности — сказали:

— Сарьяс-и Субхдам, мы искали тебя долго и усердно.

Он изумился и ответил с запинкой:

— Благодарствуйте… я ценю… очень мило.

Много лет две сестры рассказывали эту историю, и в этом месте всегда прыскали от смеха, у меня же по щекам скатывались слезы. Я слишком поздно вышел из тюрьмы и не застал мира тележек. Но легко могу себе представить молодого человека посреди базарной суеты, поскрипывание бесчисленных тележек, гул голосов сотен торговцев, восхваляющих свои яблоки, лук, редиску и помидоры — в описании товар возносится аж на божественный уровень. И тут Сарьяс вдруг видит двух девушек, здоровается с ними. Он самый нищий парнишка в мире. Никто не знает, откуда он взялся; он и сам этого не знает. Он никто. Знает лишь, что зовут его Сарьяс-и Субхдам, странное имя в беспощадных дебрях имен.