Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 17

Как вот сейчас я сижу под ночным бризом и студеный морской ветер овевает мне лицо, так просидел я сотни ночей, мысленно вглядываясь в эти моменты. Что почувствовал Сарьяс-и Субхдам, стоявший в обносках у самой маленькой тележки в мире, когда увидел в полуденной рыночной суете двух ангелов? Уверен: он ни на что не рассчитывал. Все говорит о том, что он ни на что не рассчитывал. Единственное, в чем он был уверен, — что хочет стать великим человеком, но был он слишком молод и простодушен, чтобы понять, что это значит. Я знаю точно: при виде девушек ему стало стыдно — за себя и за мир, стыдно, что он не из числа властителей мира, мира, который звучал в каждой сказанной им фразе, мира, который он называл самым гнусным из всех миров.

Сарьяс-и Субхдам был самым бодрым, ловким и галантным торговцем из всей армии парнишек с тележками, но агрессии в нем не было вовсе. За три года до его гибели умерла последняя его тетушка. Я говорю «последняя тетушка», потому что перед тем у него была целая череда тетушек. По мере того как одну за другой разрушали и эвакуировали деревни, от самых высокогорных до самых знойных уже на равнине, его принимали в разные семьи. И каждую женщину, что кормила его и стирала ему одежду, он называл тетушкой.

В десять лет он недолгое время провел в детском доме. У муллы, жившего в горах, научился читать и писать. А когда наконец оказался у пожилой четы в жарком безводном коллективном поселении, то начал скитаться по всяким черным работам, физически ему по большей части непосильным. Кем он только не был: официантом, подмастерьем автомеханика, рабочим на стройке новых коллективных поселений, водоносом на пограничных пунктах. Грузил в фургоны автомобильные шины для контрабандистов, мыл машины в придорожных ресторанах, выносил горшки в первой частной клинике в стране, продавал полиэтиленовые мешки в продуктовых рядах базара. Все это было до того, как он приобрел тележку с округлыми бортиками, которую назвал «Поднос Кажаль».

Такое название тележке дал не Сарьяс, а другой торговец, тот был влюблен. Много лет он сох по некой Кажаль, она же вышла замуж за бойца-ветерана пешмерга, которому нравилась другая девушка, которой нравился другой парень, которому нравилась другая девушка, которой якобы нравился женатый мужчина из другой страны, которому нравилась женщина помоложе. И вот все эти неразделенные любови скопились в маленькой тележке. Я ее поискал немного, но в итоге понял, что ее разнесли в щепки во время кампании по борьбе с тележками, когда очищали от них улицы.

Кто-то написал на тележке спереди голубыми буквами: «Поднос Кажаль». И ниже, тем же почерком: «Если любовь моя обретет язык, да завершится жизнь моя до срока». На другом борту было написано: «Любовь эта темное пламя, сжигает без всякой причины сердце, она — феникс». В тот год, когда Сарьяс-и Субхдам приобрел «Поднос Кажаль», число тележек достигло апогея. Да так, что первый же день, как Сарьяс влился в ряды уличных торговцев, стал днем первой его драки с полицейскими и государственными инспекторами. Был он одним из множества торговцев, с раннего утра заполонявших весь центр своими тележками. Первый его рабочий день завершился плачевно: возле рядов, где продавали растительное масло, торговцы убили полицейского. Сарьяс и раньше видел вблизи множество смертей и убийств, но в тот день впервые дотронулся до крови трупа. Трое торговцев забили полицейского до смерти тремя стальными трубами, в результате мозги его брызнули на бидоны с молоком, развесной стиральный порошок и бруски турецкого мыла. В тот день по базару так и гуляли слухи, что власти сейчас посжигают все тележки. И тогда Сарьяс и еще многие торговцы составили тележки на пустой площади и несли там караул. Сарьяс редко возвращался к себе в комнату и много ночей провел на площади в лачуге, которую наспех смастерили из листовой жести.

Сестры в белом долго стояли у тележек и объясняли, как они сожалеют о своем поведении при их предыдущей встрече. Обе они говорили печально, но в голосах их звенел призвук девичьего кокетства. Слова их услышали некоторые из стоявших рядом торговцев. Никогда еще им не доводилось слышать в голосе такой музыки. Две сестры попросили Сарьяса относиться к ним как к своим сестрам и сказали, что споют, если он попросит. Сарьяс так опешил, что не смог ничего ответить. Когда сестры в белом ушли, он страшно на себя рассердился. Бросил на землю чаши весов и проворчал:

— Злосчастный мой язык, бестолковый мой рот — в жизни от них еще не было меньше проку.

Ему казалось, что его застенчивость, смятение и внезапная немота произвели на сестер дурное впечатление, на деле же было наоборот, они потом ночь напролет смеялись, так их позабавила его робость. Никогда они еще не видели, чтобы человек так вот пугался, и их это очень порадовало. Ведь они, как уже было сказано, искали себе брата. На заре, задыхаясь от смеха, Шадарья и Лавлав решили, что отныне Сарьяс-и Субхдам будет им братом и задушевным другом. Обнялись радостно и невозмутимо у привычного окна, пропустили пальцы сквозь волосы друг друга, вдохнули росный воздух, прилетевший с утренним ветром. После чего уснули, с улыбкой то ли человеческой, то ли божественной, знать не зная, какие странные дни их ждут впереди.

Вновь Икрам-и Кев появился через три недели.

Я за это время научился ждать и даже теперь не жалею, что согласился на свободу со всеми ее ужасами. Не жалею, что раскрыл объятия миру и объявил, что я жив и согласен терпеть себя живого. Я мог бы и далее пребывать в покое, точно отшельник, отрешенный от мира, точно человек, забывший все заботы, но у меня за двадцать один год накопилось желание испытать все что можно. В ту ночь Икрам-и Кев вернулся с виду спокойнее и жизнерадостнее обычного. И вроде как даже крупнее — заполнил собой всю комнату, будто медвежонок. В то же время видом, повадкой и сосредоточенностью он напоминал ребенка, который не играет с другими детьми, а смотрит на них со стороны.

Икрам-и Кев поставил мне одно условие: я сам отвечаю за свою безопасность. Он чего-то боялся, но я не мог понять чего. Ночь стояла темная, безлунная. Похоже, он выбрал ее намеренно. Мерил шагами комнату — в кепке, как всегда при оружии. Сказал, что нужно дождаться поздней ночи. Ничего мне тогда не раскрыл, говорил лишь о себе.

— Я много лет служил революции. Все ради нее делал, только не убивал. Порой жалею об этом, порой нет. Музафар-и Субхдам, чистота внушает нам два чувства: с одной стороны, тебе кажется, что ты ничто, ты слаб и чистота твоя точно кролик в стае волков. А порой приходит противоположное чувство: что, побывав во всех войнах и во всяческой грязи, ты все же остался незапятнанным. И ты говоришь себе: это хорошо, это прекрасно, это великое достижение. Музафар-и Субхдам, революция — одна большая беспардонная ложь. Тебе повезло: ты революционер, не участвовавший в революции. Это благодать Божья. Я думал, что после победы революции на земле сам собою настанет рай. Но на следующий же день, на следующее же утро, стоило мне открыть глаза и умыться, я понял, что все началось заново. Я день за днем наблюдал новое рождение дьявола, дьявола, который поначалу был совсем маленьким. Поначалу ты спрашиваешь себя: ну и что? Дьявол часть каждого из нас, он совсем мал, он частица человеческого естества. А потом видишь, как он постепенно растет, подминает под себя все. Все.

Он умолк, выглянул в окно. Глаза его были раскрыты так широко, будто он вглядывался в бескрайнее море.

Я догадался: революция лишила его чего-то очень значимого.

— Икрам-и Кев, — сказал я, — ты не хочешь мне ничего раскрывать. Я обнажил перед тобой душу, а ты все отмалчиваешься. В жизни твоей чего-то недостает, а чего — ты от меня скрываешь.

— Нет, в моей жизни нет ничего ценного, что они могли бы отобрать. Я говорю не о себе, а о других, с кем встречался. Музафар-и Субхдам, я видел партию изнутри, а другие не видят ничего, если не дают себе труда вглядеться. Некоторые вещи я увидел случайно. Каждый волен не замечать. Проходить мимо не глядя. Именно так я на долгие годы сохранил свои мечты. Освобождал узника, выбивал пенсию для старухи, помогал юноше выбраться из страны, прятал члена другой партии. Делал все, что имеет хоть какой-то смысл, то, что помогало не чувствовать одиночества в долгие темные ночи, то, что поддерживало, давало ощущение жизни. После восстания я немыслимо одинок.